Мать уходит - Страница 4
И на самом деле люди не хотели школ. Для образования не было места, и даже если и собиралось несколько хозяев, которые хотели, чтобы их дети ходили в школу, и они добивались у властей, чтобы в деревне открыли школу, то остальные девяносто процентов говорили, что из деды и прадеды не умели писать и как-то жили. Отец не раз говорил: школа вашим детям просто необходима. Они отшучивались: барин, «кто писать рад, тот попадет в ад».
Деревня была глубоко религиозна. Даже ксендза почитали как святого. Бедные люди, которые часто отказывали себе в куске хлеба, находили рубли на различные пожертвования в костел. Несмотря на то, что костел был от моей деревни за девять верст, люди ходили туда каждое воскресенье. Зимой, несмотря на большие морозы, вставали в четыре утра и шли на утреннюю мессу. Пост соблюдали строго. Великий пост был перед Пасхой, Рождественский – перед Рождеством. Если кто и хотел в Великий пост в воскресенье съесть кусочек мяса, шел к ксендзу за разрешением. Такое разрешение стоило рубль. Весь Великий пост люди питались буквально одними кислыми щами, приготовленными на сухих грибах или заправленных постным маслом. Посты еще бывали в «крестные дни» и перед каждым праздником Богородицы. Многие люди принадлежали к разным религиозным братствам, например, к братству Розария. Братство Розария давало гарантии, что после смерти его члена, даже если для него не заказали мессу, для него она всегда служится, и горит много огней на похоронах. Разных обществ было много, например, кружок Живого Розария основан был на том, что по воскресеньям его члены собирались у разных женщин и молились, считая молитвы по четкам. Говорили, что молитва эта живая, потому что они постоянно молятся.
Самое позднее, когда крестили ребенка, – в возрасте двух недель. Родители справедливо боялись, как бы такой младенец не умер некрещеным, потому что тогда он был бы осужден на вечные муки, как «жид» или иной некрещеный человек. Матери тоже следовало пойти в костел после родов, чтобы очиститься. Такой женщине не разрешалось идти перед этим по воду, потому что потом в воде могли завестись «черви». На исповедь ходили довольно часто, а главная исповедь, которую каждый должен был совершить под контролем своего настоятеля, была перед Пасхой. Тогда из каждого дома кто-нибудь приходил в канцелярию прихода и покупал для домочадцев карточки, с которыми просители приходили на исповедь. Эти карточки после исповеди отдавали органисту, и он тех, кто был на исповеди, вычеркивал из книжек, в которых в начале все были вписаны перед Пасхой. Таким образом настоятель видел, сколько у него неверующих. В мое время мало было таких, кто жил без церковного брака, то есть «на доверии» друг другу. Но наверняка в приходе такие были.
Я начала говорить о пасхальной исповеди, теперь хочу описать, как такие праздники в деревне проводились. Вся Великая Неделя была довольно торжественной и грустной. Родители ходили на службы перед Пасхой и потом рассказывали, как евреи Иисуса мучили, как земля при этом разверзлась и засверкали молнии. Во время этого рассказа люди с большим почтением снимали шапки. Совершали обычные традиционные домашние дела: белили жилище, учиняли большую стирку. Потом пекли хлеб, у более богатых – пироги. Нужно было приготовить еду к освящению. В Великую Субботу ксендз приезжал ее освящать. Женщины и дети, празднично одетые, приносили освящать еду к часовне. Там они рядами сидели на земле, посыпаной желтым песком. Освящаемая еда состояла из хлеба, сыра и «шперки». Шперка – это вареное мясо с салом, украшенное брусникой. Обязательно полагались уксус и хрен (уксус, потому что евреи Господа им поили). На пасхальную всенощную шли почти все взрослые.
Пасху праздновали очень торжественно. Второй день Пасхи – это смигус, когда парни обливали водой девушек из больших шлангов, предназначенных для гашения пожаров, а некоторых девушек даже купали во рву. Неженатые парни ходили по деревне с «гаиком». Это было деревце, украшенное куклами и петушками. Ходили и пели: «ходим-ходим мы с кустом, как наседушка с яйцом», ну а хозяйки выносили им так называемый «дынгус», состоявший из яиц, пирога или куска хлеба.
Рождество было очень большим праздником. Люди праздновали его с большим благоговением. На вечере в Сочельник было много еды. Зерна конопли растирались и варились с молоком. Это был суп для праздничной вечери. Были клецки с медом, сушеные груши и много других блюд. Поделившись со всеми облаткой, хозяин брал розовую облатку (такие особо выпекал органист) и мог ею угостить животных, потому что крестьяне говорили: «нужно и скотинке дать, потому что Господь наш Иисус явился в мир среди скотины». А еще говорили деревенские люди, что в ту ночь, когда Младенец родился, скотина говорила человеческим голосом, и так же говорит в эту ночь до сего дня.
В углу хаты стоял сноп соломы, вся хата была устлана соломой в память о том, что Младенец родился в хлеву. Во второй день Рождества, день святого Щепана, хозяева меняли парубков и пастухов, отсюда поговорка, что «коль святой Щепан, каждый слуга – пан».
Начинались Святки. Если у кого-то из парней была приглянувшаяся девушка, то он брал с собой старосту и водку и шел сговариваться с родителями девушки. Если сговаривались, то есть, когда родители девушки давали столько моргов, сколько хотел получить парень (а если у него уже была земля, то брал деньгами, коровами), или еще что-либо, то водку выпивали и давали оглашение. Если же не сговаривались, то в этот же вечер парень со старостой шел к другим девушкам, пока не удавалось сговориться. Тогда ехали к ксендзу. Перед оглашением Ксендз спрашивал у них молитву. Очень часто такая пара молитв не знала. В этом случае ксендз не называл их оглашенными, пока не выучат к утру молитву. Еще ксендз их бранил: мол, что другое так вы умеете, а молитву даже не читаете. Ксендз был прав. Свадьба происходила после того, как улаживались имущественные и церковные дела.
Свадьбу устраивали родители жениха и невесты. Чаще всего жених заказывал музыку, покупал водку, платил за венчание и покупал невесте башмаки. Невеста же покупала ткань на рубашку и собственноручно эту рубашку шила. Свадьба длилась несколько дней. Наряды были разных цветов. Всю ночь перед свадьбой дружки жениха приглашали гостей, на свадьбу приходили почти все. Дружки были одеты довольно празднично. Каждый был перевязан лентой через плечо, к шапкам приколоты купленные цветы. Цветы были главным образом красные. Делали себе также палки, не знаю, из какого дерева. Думаю, что из вербы, потому что палки были без коры. На них были соскобленные ножом места, раскрашенные краской. Такую палку должен был иметь каждый дружка. Подружки невесты на головах носили венки из цветов разного цвета, а позади веночков были приколоты цветные ленты – длинные, прямо до земли. Выглядело все красиво. Головной убор невесты был другой или была какая-нибудь недорогая фата. В фате с веночком из мяты к венцу могли идти только непорочные девушки. Если ксендз узнавал, что молодая в положении или что у нее уже был ребенок, то в костеле срывал с ее головы венок, поскольку она уже не девственница, значит, и не достойна идти под венец в венке. Это было предостережением для других, что нужно беречь свой венец, ну и стыдило.
Бывало, богатые под венец ехали и на двадцати телегах. Лошадей наряжали в цветы, сделанные из перьев. Перед выездом молода я пара благодарила родителей за воспитание. Находился кто-то, кто умел читать, и читал из Библии о супружестве, о первородном грехе, об Адаме и Еве, как о первых родителях, которых соединил сам Бог. Перед выходом молодые становились на колени и, кланяясь родителям, просили благословения. Под венец ехали под песни дружек жениха и подружек невесты. Даже стреляли из ружей во славу молодых. Музыканты, которые также ехали к венцу, играли ужасно жалобно. Молодая, прощаясь с родителями, плакала. Прощалась с родным порогом, говоря такие слова: