Марк Красс - Страница 51

— Марк Красс!

Красс остановился, пытаясь узнать навязчивую незнакомку:

— Кто ты?

— Быстро же ты забываешь старых друзей.

— Я не ясновидящий, почтенная матрона. Сними хотя бы плащ с головы — дождя в ближайшее время не предвидится, — посоветовал сенатор и признался: — Мне любопытно знать: кто называет себя другом Марка Красса, потому что таковых немного?

Женщина изящным движением обнажила голову.

— О боги! Лициния! — воскликнул Красс. — Как я мог не узнать твой чарующий голос, твои небесные черты, которые не в силах скрыть даже грубая материя!

— Марк, ты и дальше будешь засыпать комплиментами непорочную жрицу богини Весты на глазах у всей улицы или все же пригласишь ее в дом? — на губах красавицы появилась ироничная улыбка, а в глазах заиграли озорные искорки.

Спустя пятнадцать минут Красс и весталка уединились в атрии за накрытым рабами столом.

— Что же ты остановился, Марк?

— Ты о чем, Лициния?

— Почему не продолжаешь говорить мне приятные слова, которые сорвались с твоих уст на улице? Или, сняв плащ, я стала менее привлекательной, а может, мой голос в стенах атрия звучит не столь мелодично?

— Лициния…

— Ах да. Я забыла, что деньги — вторая натура Красса. Он выманил виллу у бедной весталки, и теперь незачем тратить слова на комплименты.

— Лициния, я не видел тебя лет десять, но выглядишь ты еще прекраснее, чем во время нашей первой встречи.

— Ну, наконец-то мне удалось вытянуть у скряги Красса несколько приятных слов против его воли. На этом обмен любезностями и закончим, иначе, боюсь, тебе опять придется оправдываться в Сенате…

— О, прекрасная Лициния, посмотри на меня! Я старый больной человек и почту за великую честь, если меня заподозрят в связи с весталкой.

— Ты постарел, Марк, но все еще мне нравишься, — весталка окинула собеседника проницательным взглядом. — Однако поговорим о деле.

— О деле? — удивился Красс. — У тебя что, есть еще одна вилла на продажу?

— Марк! Опомнись! Рим рушится. Впрочем, чему удивляться — ты и на смертном одре будешь думать о выгодных сделках.

— Да, пожалуй, ты права, — согласился Красс, — сейчас не время для покупок. Но кто знает?.. Как раз сегодня Цицерон с Сенатом пытались спасти Вечный город. Может быть, скоро я смогу заняться привычным и любимым делом.

— И что же решил Сенат?

— Пока ничего. Цицерон дал всем время подумать, а завтра мы с новыми силами будем ругаться друг с другом.

— То есть главные преступники живы, и городу по-прежнему угрожает опасность. Марк, ты поражаешь меня своим равнодушием.

— Ты неплохо осведомлена, Лициния, — удивился Красс. — С каких пор весталки начали интересоваться государственными делами?

— С тех пор как почувствовали, что Рим может разделить участь Карфагена и сотен других городов, от которых остались лишь жалкие развалины. Я не хочу, чтобы в огне пожара погиб храм Весты, а тебе, Марк, и подавно следовало бы проявить больший интерес к судьбе государства. Ведь Марку Крассу в городе принадлежат сотни домов. Если тебя не беспокоит участь Рима, позаботься хотя бы о своем имуществе.

— И что я должен сделать?

— Выступи завтра с речью на заседании Сената.

— Ты думаешь, мое мнение кого-то интересует? Будут ли вообще меня слушать?

— Будут, Марк, еще как будут, — заверила Лициния. — Слово Красса стоит много, может быть, даже больше слова консула Цицерона.

— Уж не подготовила ли ты мне речь, Лициния?

— Нет, Марк. У тебя были великолепные учителя риторики. Но в начале, середине или в конце речи обязательно должно прозвучать требование казнить главных преступников. Еще лучше, если твое требование прозвучит три раза.

— Такое огромное желание лишить жизни римских граждан многим может не понравиться.

— Еще больше им может не понравится, если имя Марка Лициния Красса будет упомянуто рядом с именами Катилины и Цетега. Ведь многие считают тебя замешанным в заговоре.

— Уж не пугать ли меня ты вздумала, Лициния? — прорычал не на шутку рассердившийся Красс.

В ответ весталка одарила сенатора одной из своих самых восхитительных улыбок. На атласных нестареющих щечках появились милые ямочки, которые свели с ума не одного мужчину. Большие глаза засияли лучезарным светом.

— Марк, я прошу выступить в Сенате ради меня. А позже поймешь, что это и в твоих интересах.

— Лициния! Ради волшебного блеска твоих глаз я готов убить пол-Рима, — под ее чарами сенатор преображался на глазах.

— Ты обещаешь мне, Марк?

— Да, Лициния, обещаю. И не будь я Крассом, если к концу завтрашнего дня эта четверка не окажется в руках палача.

— Вот теперь я слышу слова настоящего мужчины. Чтобы я могла окончательно убедиться в этом, поцелуй меня, Марк.

— Не пострадает ли от этого целомудрие весталки? — засомневался Красс.

— Скажи лучше, что беспокоишься за свою жизнь. Однажды из-за меня ты едва не погиб… — Лициния по-своему истолковала нерешительность Красса. — На этот раз можешь оставить напрасные волнения. Меня послала коллегия жрецов, обеспокоенная судьбой Рима. Завтрашнее выступление в Сенате снимет с тебя маленький грешок.

Произнося эти слова, весталка постепенно приближалась к сенатору.

— Ведь твои рабы, Марк, все так же преданы тебе?

Красс сделал лишь небольшой шаг навстречу, и их губы слились в долгом поцелуе…

Цицерон покинул Сенат позже других. По пути он заглянул к своему брату Квинту, и затем оба направились к жившему по соседству Публию Нигидию. С Нигидием Цицерона связывали узы давней дружбы. Они часто встречались и проводили время за философскими беседами. Иногда в пылу словесных битв дело доходило даже до оскорблений, но Цицерон и Нигидий всегда расставались друзьями.

Сегодня Цицерон не был расположен к философским спорам. Он с удовольствием пошел бы прямо домой, но его дом заняли толпы женщин. Они справляли праздник Доброй богини, на котором мужчинам запрещалось присутствовать. Богине ежегодно полагалось приносить жертвы в доме консула. Ритуал совершали его жена или мать в присутствии жриц богини Весты.

Цицерон поведал друзьям о последних событиях в Риме — от визита аллоброгов до сегодняшнего заседания Сената.

— Итак, завтра предстоит решить, что делать с вождями заговорщиков, — закончил свой рассказ Цицерон.

— А как ты предполагаешь с ними поступить? — полюбопытствовал Публий Нигидий. — Ведь от твоего слова многое зависит.

— Ты хочешь узнать мое мнение, Публий, чтобы потом высказать противоположное и проспорить весь вечер? — Цицерон горько улыбнулся. — Нет, Публий. Сегодня тебе не удастся завести со мной спор. Я еще ничего не решил и поэтому с удовольствием выслушаю твои мысли на сей счет.

Нигидий задумался. Затянувшейся паузой воспользовался брат Цицерона:

— Надеюсь, Марк, ты не остановишься на полпути и доведешь начатое дело до конца. Ты много сделал для разоблачения заговора Катилины, и теперь пришло время действовать решительно, смело и последовательно. Рим необходимо очистить от врагов.

— Пожалуй, я склонен согласиться с твоим братом, Марк Туллий, — наконец подал голос медлительный Нигидий. — Однако ты стоишь перед опасной дилеммой: любое решение принесет тебе вред. При твоем врожденном человеколюбии, Марк, тебе нелегко послать человека на казнь. А посылать придется не каких-нибудь рабов Спартака, а римлян знатного происхождения, занимавших в государстве высокие должности. Это может не понравиться не только твоим врагам; люди, далекие от заговора Катилины, могут обвинить тебя в злоупотреблении властью консула.

С другой стороны, было бы большой глупостью оставлять в живых величайших преступников, когда на свободе остаются тысячи их сторонников. Подвергшись наказанию более легкому, чем смерть, они не оценят твоей доброты, консул, и приложат все силы, чтобы погубить тебя. Если ты поступишь мужественно, Цицерон, то по крайней мере четырьмя влиятельными врагами у тебя будет меньше.