Мариам. Талант соединенный с мужеством - Страница 13
И где? У нас в стране, где мы жили как добрые соседи. Где дружба народов не пустой звук. Она скреплена кровью, куском хлеба, разделённым пополам.
– Прошедшая зима душу мне перевернула, – рассказывала Марьям. – В наш санаторий привезли детей из Армении после землетрясения. Выносили из автобусов и несли на руках в палаты замученных малышей, вели тех, кто постарше.
Теперь я многих знаю. Часто туда приходила, хотя на пенсии. Ноги сами несли.
Валентина Барсегян приехала из Спитака с четырьмя детьми. Трое своих, четвёртый – осиротевший племянник. Её девятилетнюю дочь Аннуш привезли с переломом позвоночника. Когда началось землетрясение, в школе шли уроки. Из тридцати шести учеников класса, где училась Аннуш, в живых осталось только пятеро. Аннуш спасло то, что она быстро залезла под парту.
Поплакала я вместе с бабушкой Мелконян из Ленинакана. Она меня с тоской спрашивала: «Моя невестка молодая, красивая, погибла, а я, старая, осталась жива – зачем?» Говорила ей, что жить надо ради внуков. А их у неё двое.
Сколько горя, сколько горя… Кажется, ничто уже не заставит этих людей чему-то радоваться. А ведь понемногу оттаивать стали. Сердцами их обогрели. Добрыми руками. Не только сотрудники нашего санатория. Вся страна обогревает. Армения не могла этого не почувствовать.
И ещё я подумала вот о чём. Санаторий «Десять лет Октября» – ведомственный, партийный. И вдвойне приятно, что именно здесь эти люди нашли приют. Приехали в основном армяне. А кто заботится о них?
Не хватит пальцев на обеих руках, чтобы перечислить их национальности.
И, знаете, наверное, не случайно в эти дни я часто вспоминала войну, сорок второй год.
Не всё, оказывается, я знал в биографии Ибрагимовой. Марьям дала мне просмотреть старую папку с фотографиями, вперемежку с деловыми бумажками, письмами.
На одном пожелтевшем листке читаю маленький текст: «Назначить директором дома инвалидов Отечественной войны Ибрагимову Марьям Ибрагимовну. 1942 г. Буйнакск».
Мне доводилось бывать в этом городе. Дорога туда из столицы Дагестана всё время в гору. Значит, в годы войны там находился дом инвалидов? И Марьям Ибрагимова там директорствовала? Ведь была тогда совсем девчонкой!
– Представьте, как всё было, – сказала Ибрагимова. – Вызвали в горком партии и велели: «Марьям, разворачивай дом инвалидов». Я стала было отнекиваться. Говорю, рано мне директором. Окончила только медицинское училище, а мединститут бросила, не до этого – война.
«Вот-вот, – отвечают, – потому что война, ты и будешь директором. Для израненных и покалеченных людей девушка-директор – самая подходящая кандидатура. Им сейчас тепло нужно, внимание. Ты им сестрой и матерью должна стать. А в остальном поможем».
Сестрой и матерью…
Они стали поступать в дом инвалидов очень скоро. Смотрела на них Марьям и украдкой плакала от жалости к этим молодым ребятам, совсем ещё мальчишкам.
Хорошо, если уцелела одна рука, а были и без рук.
Хорошо, если мог удержаться на одной ноге, иногда не было обеих.
Были оглохшие, плохо видевшие и совсем слепые. Замкнутые, ушедшие в себя, а то и громкие, бушующие в минуты отчаяния.
Не пугалась Марьям. Бросалась успокаивать. Видела перекошенное в страдании лицо, прижимала его к груди. Слова находились сами собой. Что-то шептала, шептала, шептала. Пока не переставали у кричащего вздрагивать плечи. Пока не затихал.
Как уберечь их от этого отчаяния? Как им внушить, что они ещё кому-то нужны? Это было самым трудным.
Однажды, рассказывала дальше Марьям, в дом инвалидов приехала ослепительной красоты девушка с отцом. Приехала невеста к нашему Михаилу. У него не было руки и не видел один глаз. Красный рубец пересекал высокий лоб.
При всех, никого не стесняясь, девушка подошла к Михаилу, обняла, долго целовала его и приговаривала: «Как ты мог, как ты мог не поверить…»
Михаил уехал из дома инвалидов вместе со своей невестой и её отцом. Долго прощался. Провожать их вышли все, кто мог ходить. Кто не мог, тех поднесли к окнам, чтобы видели.
А на другой день только случай помог избежать беды. Вбежал к Марьям Семён. Глухонемой завхоз из своих же инвалидов. Тоже верный помощник. Добродушный, огромного роста украинец.
Семён мычал, махал руками, обхватывал шею руками, звал за собой. Побежала за ним.
В сарае лежал безногий Валентин, молодой моряк с покалеченной челюстью. Он, как всегда, был в тельняшке. Рядом валялась верёвка. Валентин был без сознания. Семён успел вытащить его из петли. Случайно зашёл в сарай.
Потом было собрание. Это когда Валентин совсем пришёл в себя. Марьям собрания не назначала. Пришли к ней несколько человек и сказали, что собрание надо проводить. Не имел права Валентин так поступать. Должен за это держать ответ.
И тот сидел перед товарищами на маленькой колясочке, обрубки ног были заделаны в кожаный мешок. Крепкими руками упирался в пол, смотрел вниз, но не кричал, как прежде: «Кому я нужен такой!» Только тихо защищался: «За мной, как за Михаилом, не приедут. Уже не приедут, братишки, поймите это».
Но «братишки» были настроены непримиримо: «Ты должен жить, Валя. Назло фашистам жить. Мы осуждаем твой поступок!»
– Как же они хотели любить и быть любимыми, – вздохнула Марьям…
Через два года Марьям послали доучиваться в мединститут. Дом инвалидов расформировали, перевели в другое место. Она ещё долго получала письма от своих «братишек».
После института приехала в Кисловодск – город, который во время войны и после был городом госпиталей.
И снова её полоснуло по сердцу недавно пережитое – трагедия людей, искалеченных войной. Сколько человеческих судеб, взлётов духа и разочарований. Пишет сейчас об этом воспоминания.
Сколько замечательных врачей, медсестёр, нянь отдавали раненым своё тепло. Скольких спасли! Среди них займёт место и её давняя знакомая медсестра Евдокия Андреевна Резникова.
– Удивительно душевный, самоотверженный она человек, – рассказывает Марьям. – Была верной помощницей врачей, выхаживала раненых, сама падала от усталости.
Приведу только один эпизод. Как-то подруга-медсестра кивнула на парнишку-узбека: «Доктор сказал, что до утра не дотянет».
Скоро парнишку унесли на носилках в дальнюю комнату. Туда уносили безнадёжных, чтобы освободить место вновь прибывшим.
Евдокия побежала домой. Отлила из кастрюли куриного бульона, натерла яблок. Метнулась снова в госпиталь, туда, в небольшую комнатку. Сейчас думаю о том, что Евдокию пронзила та же жалость к тому беспомощному мальчишке, которая обожгла и меня тогда в доме инвалидов.
И ещё чувство материнства. Пусть мы и были сами совсем девчонки. Это чувство в нас с рождения.
Наверняка она, Евдокия, подумала, что вот умирает чей-то сыночек, совсем мальчик, и мать об этом не знает, и кто поймёт, что он лопочет на непонятном языке: может быть, маму зовёт. Скорее всего маму.
Кого же зовёт человек, когда ему плохо. И вот она, Евдокия, тут, рядом, говорит ему: «Я тут, я тут, сейчас, родненький, тебе будет хорошо, выпей ложку бульона, выпей». Но у парня крепко стиснуты зубы.
Она сумела разжать их. Влила ложку, потом другую…
Парнишка не умер. Ни в ту ночь, ни потом. Доктор удивлённо качал головой. Посмотрел на совсем обессилевшую Евдокию и сказал: «Это ты его спасла, тут медицина, голубушка, была бессильна».
Парнишка плохо говорил по-русски. Но чувства переполняли его, и он тарахтел без умолку. Евдокия понимала не всё, но уже знала, что, кроме матери и отца, у парнишки семеро братьев и сестёр.