Маньчжурская принцесса - Страница 14
Несмотря на драматизм ситуации, в которой она находилась, Орхидея смогла заставить себя улыбнуться этому человеку, светлые глаза и тонкое лицо которого выражали столько понимания.
– Если бы вы могли предложить мне чай по-китайски, я сочла бы это самым большим благом. К несчастью, в Европе чай больше готовят на английский или русский манер. У себя дома я вынуждена была сражаться много месяцев, пока не добилась хоть чего-то приемлемого. Но в ответ я получила ненависть нашей кухарки…
– Ненависть? Не слишком ли сильное слово?
– Не думаю, что преувеличиваю, ведь у меня есть доказательства. В любом случае чашечка чая, каким бы он ни был, сейчас доставила бы мне удовольствие.
– Международной компанией спальных вагонов все предусмотрено для удобства пассажиров. Мы умеем готовить чай различными способами… Я позабочусь об этом, а в котором часу вы хотели бы поужинать в ресторане?
– А так ли необходимо туда идти? Я, конечно, проголодалась, но разве нельзя сделать так, чтобы меня обслужили прямо здесь? Я никогда еще не ужинала в общественном месте без моего мужа. Я боюсь показаться… слишком зажатой.
– Я все устрою без проблем. Пойду распоряжусь, чтобы занялись вашим чаем и принесли вам меню…
– Спасибо… большое спасибо!
К своему немалому удивлению, Орхидея через некоторое время увидела официанта в ливрее с серебряным подносом, на котором стояли кипяток, чашка и заварной чайник, сделанный, по всей видимости, где-то в районе Кантона. Еще на подносе лежал пакетик великолепного цинг-ча – зеленого чая, который собирают до начала сезона дождей в долине Голубой Реки, а затем высушивают на солнце. Есть, кстати, еще замечательный хонг-ча, или красный чай, называемый европейцами черным или чаем «сушонг». Его высушивают в искусственных условиях, но он распространяет вокруг себя не менее приятный запах.
Мысленно благодаря своего старого товарища по осаде, молодая женщина выпила несколько чашечек своего любимого напитка. Она даже не заметила, как поезд тронулся и начал свой длинный путь в направлении Страны солнца.
После того как все пассажиры были окончательно определены по своим «ячейкам», Пьер Бо не смог удержаться и лично принес меню вагона-ресторана той, кого он с первой встречи называл «моя нефритово-жемчужная принцесса»… даже не подозревая, что речь и в самом деле шла о Ее Высочестве.
Впрочем, надо признать, что на ней не было знаков принадлежности к высшей касте, когда он впервые увидел ее в слишком длинной куртке и синих панталонах. Она набирала воду из колодца, и чистота ее лица, изысканная изящность кожи и рук, красота серьезного взгляда темных глаз заставили его сердце забиться сильнее. А ее имя – Орхидея – просто сразило его, ведь этот цветок был так красив и это имя так шло ей!..
Однако он быстро понял, что шансов на взаимность у него нет: Орхидея никого вокруг не видела и боготворила одного лишь Эдуара Бланшара. Это читалось в ее взгляде, в невольной улыбке, заставлявшей ее лицо расцветать, как цветок, при его появлении…
Пьер спрятал свои чувства глубоко-глубоко в сердце, не позволяя черной зависти омрачить их. Он любил для себя самого, ради самого счастья любить.
И как он радовался, когда она спасла жизнь Александре Форбс и тем самым доказала свою привязанность к людям с Запада, а потом он мужественно заставил себя присутствовать на церемонии бракосочетания, проведенной монсеньором Фавье. Прекрасно понимая, что от такой «болезни» ему никогда не вылечиться, он дал себе слово держаться подальше от Бланшаров, а посему не принял ни одного их приглашения, избегал любых попыток сближения и очень сожалел, что не может смениться, когда однажды увидел их имена в списке пассажиров своего вагона. Это случилось с ним впервые и было отравлено горечью неравенства: они теперь были далеки от трагических пекинских событий и от повседневного героизма, который сближал человеческие судьбы и стирал грани между различными социальными слоями. Ему так хотелось предстать перед молодой женщиной эдаким разлюбезным богатым и элегантным пассажиром, а не скромным железнодорожным служащим!..
Молодая пара была очаровательна, сердечна, и они от всей души радовались встрече, но он не разделял этой обходительности. Конечно же, он улыбался, но говорил мало, и если и выделял их из числа других пассажиров, то делал это весьма деликатно. Никогда еще путешествие не казалось ему таким долгим, как в тот раз, а ночные часы, которые он просиживал на своем месте в конце коридора, тянулись нескончаемым мучением: ведь за дверью из красного дерева находилась та, чей образ он так и не смог изгнать из своего сердца. Она выглядела еще прекраснее, чем когда-либо, удивительно элегантная, будучи даже одетой по европейской моде, которую он не любил и искренне считал абсурдной. Ему было бы в сотни раз приятнее увидеть ее такой, какой она была в день бракосочетания, – сказочной принцессой, облаченной в атлас цвета зари с очаровательной диадемой из цветов и драгоценностями маньчжурской знати. Однако она была настолько грациозна, что могла оставаться очаровательной даже в этом дурацком корсете с ленточками, сутажом, кружевами, орнаментами, перьями и разного рода безвкусными побрякушками, которыми кутюрье имели обыкновение обвешивать своих клиенток: настоящая парижанка!
Но он предпочел бы видеть ее в простом белом старинном одеянии…
Сейчас же, очутившись с ней лицом к лицу, Пьер был шокирован.
Одна, почти без багажа в купе его поезда – это было удивительно, несмотря на ее рассказ о внезапном отъезде: зачем было встречаться в Марселе с мужем, уехавшим несколько дней назад в Ниццу, в то время как проще было бы уехать сразу же вдвоем?
Было очевидно, что с молодой женщиной что-то не так, и бывший переводчик инстинктивно учуял в этом что-то необычное, может быть, даже драматическое: и подтверждение тому находил в странном изменении тембра голоса, в черной вуали, которая, несмотря на плотность, не могла скрыть ее осунувшихся черт лица…
Когда он принес ей меню, он уже знал: что-то не так.
Орхидея сняла вуаль, и он заметил горькую складку на ее лице, следы слез – почти незаметных для человека безразличного, но слишком хорошо видимых тому, кто влюблен.
Его нефритово-жемчужная принцесса страдала.
Но от чего?..
Совершенно не догадываясь о мыслях, вертевшихся в голове этого человека, которого она почти не знала, но который оказывал ей такое деликатное внимание, Орхидея мало-помалу обрела равновесие, которого ее лишили последние часы жизни. Обволакивающий комфорт купе, тонкий и хорошо знакомый аромат чая, приготовленного, как она любила, тепло и ритмичное покачивание вагона – все это действовало как анестезия, придавая новые силы.
Чтобы еще более изолировать ее от внешнего мира, Пьер Бо перед самым отходом поезда задернул бархатные шторы, и молодая женщина не видела ни пригородов, ни сельских просторов, через которые они проезжали. Как будто он захотел, чтобы она закрыла глаза и не открывала их до самого синего моря, по которому скоро поплывет…
Однако после ужина, состоявшего из гребешков Сен-Жак, яичницы с грибами, зеленых бобов и взбитого шоколада (с прибытием в Европу она проявила истинную страсть к шоколаду), она согласилась выйти на некоторое время в коридор, пока ей приготовят постель.
Зная, что она сейчас предпочла бы одиночество, Пьер Бо использовал благоприятный момент – первую смену в вагоне-ресторане. В это время там обычно собиралось больше всего народа, коридор же был пуст, за исключением молодой дамы в шиншилловом манто, которая явно не имела желания куда-либо уходить и ждала, когда ей тоже приготовят постель на ночь.
Купе двух женщин находились недалеко друг от друга.
Они стояли почти рядом, но если молодая вдова, прислонившись спиной к перегородке, не обращала никакого внимания на другую пассажирку, та, напротив, постоянно смотрела на нее с выражением горячего желания начать разговор, но сама сделать это не осмеливалась. В конце концов она расхрабрилась: