Маньчжурская принцесса - Страница 12
В Марсель, где послезавтра ее будут ждать и где она сядет на корабль, идущий в Китай, – единственное место на земле, где у нее еще могло быть будущее.
Еще раз, но уже под совсем другим углом зрения, она перечитала письмо, так напугавшее ее накануне, которое теперь излучало надежду.
Возвратиться назад!
Увидеть свою дорогую отчизну, своих бывших друзей, вымолить прощение у Цзы Хи, а затем спокойно жить возле этого источника мудрости, может быть, немного скучновато, но зато безмятежно! Потому что она, конечно же, не намерена была отдавать сыну принца Кунга свою руку, еще хранившую теплое воспоминание о руках Эдуара. Все, чего она хотела бы, – это чтобы ей позволили мирно доживать во вдовстве.
Как было бы хорошо снова увидеть красные стены Запретного Города и его великолепные сады! Как ей стало известно, они не пострадали от ярости победоносных союзных войск после окончания осады иностранных дипломатических миссий. И раз уж у нее не было возможности отдать последние почести телу ее горячо любимого мужа, она решила не оставаться в доме больше ни на час…
Закончив обед, она приступила к сборам.
С собой она решила взять дорожную сумку, достаточно большую, чтобы положить туда немного белья и предметов первой необходимости, но в то же самое время такую, чтобы ее легко можно было скрыть за широкими складками просторной бархатной накидки темно-красного цвета, подбитой мехом чернобурой лисицы, гармонировавшей с обшитым сутажом платьем из красного и черного шелка. Было бы верхом глупости вновь одеваться в то же, что было на ней в момент ограбления музея!
В багаж она положила застежку императора, свои собственные драгоценности и значительную сумму денег, которую перед отъездом оставил ей Эдуар, всегда стремившийся ее побаловать. Сумма в золоте и банкнотах выходила солидной, на нее можно было прожить достаточно долгое время и после прибытия в Китай.
Наконец, она взяла с собой подаренную мужем нефритовую статуэтку Куан Йин[9], которой она тайно поклонялась из-за недостатка христианского образования. Это была единственная вещь, которую она на самом деле хотела взять с собой. Все остальное (даже личные вещи) никогда ей, по сути, и не принадлежало.
Она закрыла сумку, поставила ее в платяной шкаф вместе с накидкой, перчатками, муфтой, шляпой и плотной вуалью, которые она хотела взять с собой, обулась, надела выбранное платье, а сверху набросила большой пеньюар из японского шелка. Затем огляделась вокруг, ища орудие, которое помогло бы ей проложить дорогу. Требовалось нечто тяжелое, большое, но не слишком твердое, ибо ей ни в коем случае не хотелось убивать полицейского, который был с ней так любезен. У него и так появится масса неприятностей, если ее побег удастся!..
Она сразу же отвергла чугунную кочергу и остановила выбор на вешалке для шляп из покрытого лаком красного дерева, которую и поставила в пределах досягаемости руки…
После этого она разлила немного воды под батареей центрального отопления и вышла в коридор. Длинные ноги полицейского, читавшего в прихожей газету, перегораживали ей выход. Она направилась к нему.
– Не могли бы вы взглянуть? Мне кажется, что в комнате протекает батарея, – пожаловалась она.
Он тут же отложил в сторону свой «Пти Паризьен» и встал:
– К вашим услугам, мадам!
В комнате она показала ему место предполагаемой утечки, и он, естественно, присел, чтобы просунуть пальцы под чугунные секции батареи. Орхидея схватила свое импровизированное оружие, мысленно попросила прощения у этого славного человека, а затем точным движением нанесла ему сильный удар по голове.
Пенсон рухнул на пол.
Не теряя ни секунды, она связала ему руки за спиной с помощью шнура от штор, засунула в рот носовой платок и закрепила его шарфом, после чего скинула пеньюар, надела шляпу, опустила вуаль, натянула перчатки, набросила на плечи накидку и, схватив сумку, вышла из комнаты, закрыв дверь на ключ, а сам ключ опустила в первую попавшуюся вазу. Бесшумно, как кошка, она дошла до входной двери.
Квартира была погружена в полнейшую тишину.
Не было слышно ни звука, даже из кухни.
Не оглядываясь больше на этот дом, душа которого улетела вместе с душой Эдуара, Орхидея вышла на пустую лестничную площадку и осторожно потянула тяжелую дубовую дверь, хорошо ухоженный замок которой сработал без малейших щелчков.
Первое препятствие было преодолено…
Орхидея, сердце которой готово было выпрыгнуть наружу, сделала глубокий вдох, прежде чем начать спускаться по лестнице, устланной ковром, прижатым к ступеням медными рейками.
Она молилась сразу всем богам, чтобы внизу не оказалось консьержа.
И там его не оказалось.
Осталось сделать немногое, но это было потруднее. Она знала, что комиссар поставил одного из своих агентов, чтобы тот охранял подступы к дому. Она подумала, что разумнее было бы пройти через сад за домом, но как перелезть через стену, отделявшую его от соседнего жилого дома, в таком одеянии?!
Орхидея решила: вряд ли у сторожа найдется повод ее окликнуть, когда она выйдет, ведь жители двух других этажей не были подвергнуты домашнему аресту!
Не углядев никого в униформе за стеклами, защищенными витыми бронзовыми украшениями, она решилась приоткрыть дверь и посмотреть на улицу. Тот, кого она опасалась, сержант в темно-синей форме, в плаще и форменной фуражке, натянутой на самые уши, стоял совсем близко. Второй топтался возле черно-золотой металлической ограды, отделявшей улицу от бульвара Мальзерб.
Они смотрели в другую сторону.
Набравшись смелости, Орхидея вышла и направилась к парку, где быстро скрылась за изгородью.
Никто ее не окликнул, не остановил, и она немного постояла, не двигаясь, чтобы унять гулкие удары в груди…
Зимний день был настолько серым, настолько темным, что казалось, будто он и не наступал. Желтоватое небо, отяжеленное снегом, мрачнело. Через час должна была прийти настоящая ночь. В парке было пусто, за исключением одной старой отважной дамы, кормившей голубей и воробьев…
Зная, что ее уже не видят, Орхидея углубилась под деревья, обошла Коринфскую колоннаду и прошла к Ротонде Леду, решетка которой выходила на бульвар Каруселль, и стала искать свободный экипаж.
Их не было, пришлось пройтись пешком до площади Терн.
– На Лионский вокзал! – приказала она кучеру, прежде чем сесть на драповые подушки, новые, но уже пропахшие неприятным запахом охлажденного табака.
– Надеюсь, ваш поезд отходит не через десять минут, – ответил кучер, – по такому снегу я не стану просить мою Молодую Лань идти галопом.
– Нет, нет… У нас достаточно времени!
Она знала, что путь будет неблизкий, так как уже бывала на этом вокзале, когда вместе с ее дорогим мужем возвращалась из Марселя, а также из поездок в Йер и Канны, где они провели две последние зимы. Все тогда было прекрасно, а синие морские пейзажи и цветы казались написанными красками самой любви. Тогда им, помимо личной коляски Бланшаров, потребовался большой фургон с четырьмя лошадьми, чтобы перевезти вещи молодой пары…
А теперь Орхидея отправлялась с одной сумкой, да и то спасибо, что ей вообще удалось убежать. Прибыв на место, она, возможно, найдет время, чтобы купить себе одно или два платья.
Пока фиакр катил по бульварам, молодая женщина спрашивала себя, а не нашли ли уже ее жертву? И если нет, то сколько у нее еще имеется времени до тех пор, пока ее хватятся?
Вопрос не имел ответа, и Орхидея решила отдаться во власть убаюкивающих покачиваний экипажа, двигавшегося из-за мороза и гололедицы крайне осторожно. Кончилось тем, что она уснула, и это был самый лучший способ забыть на время о положении, в котором она находилась.
Когда фиакр остановился на вокзальной площади, она даже не заметила этого. Кучеру пришлось слезть со своего сиденья и слегка потрясти ее, чтобы она очнулась: