Любовь на переломе - Страница 3

Он рванулся к двери, толкнул её – и чуть не закричал от ярости, услышав щелчок поворачивающегося ключа с той стороны. Она закрыла дверь. Оставила его без ключей. Он – узник в собственном доме.

Не теряя ни секунды, он бросился к окну на кухне. Распахнул створки, выглянул – и увидел её. Она стояла на улице, посреди буйного цветения деревьев, под ярким солнцем, такая лёгкая и высокая, что на мгновение ему показалось: она вот-вот взлетит.

– Женя! Ты что творишь? Открой немедленно! Это подло! Ты не имеешь права! – его голос сорвался на крик.

Она подняла на него глаза – и в них была такая боль, такое безмерное сострадание, что он почувствовал себя маленьким мальчиком, совершившим непоправимую глупость. Она смотрела на него, как любящая, несчастная мать на слабоумного сына.

– Антоша, успокойся, – её голос звучал мягко, почти нежно. – Ты экстравагантен, милый. Остынь. Посиди, подумай. Там в духовке седло барашка, поешь. Купила твоё любимое бордо, оно в баре. Успокойся. Завтра утром приеду, и мы поговорим.

Она повернулась и пошла к парковке – плавно, уверенно, словно каждый её шаг был продуман заранее.

Казалось, сердце Антона вот-вот разорвется на части, раздавленное чудовищным прессом ярости. Оно колотилось где-то в горле, горячим и тяжелым комом. Он метался по гостиной, точно раненый тигр в тесной клетке, его шаги были резкими, порывистыми. Кулаки непроизвольно сжимались до хруста в костяшках, а в ушах стоял глухой, пульсирующий гул.

Наконец, силы на мгновение оставили его, и он рухнул в глубокое кресло, будто подкошенный. Он вынул телефон. Позвонить? Скороговоркой выложить, что сегодня не придет? Сослаться на «обстоятельства» – этот трусливый, казенный термин? Он видел это мысленным взором: ее натянутое, как струна, лицо, взгляд, от которого хочется отвернуться. Она и так на взводе, одна неверная нотка – и взрыв. Она обязательно поймет все неправильно. Решит, что его недавний порыв, его искренность – всего лишь минутная вспышка, а теперь он, как всегда, юлит и ищет лазейки. Нет. Звонить сейчас – все равно что подливать масла в бушующее пламя.

Антон откинул голову на спинку кресла, закрыл глаза и попытался заглушить внутренний шторм. Он сидел неподвижно, вслушиваясь в бешеную дробь своего сердца, в котором клокотала ярость от вероломного, откровенно подлого поступка жены. Он ловил каждое дыхание, выравнивал его, силой воли заставляя хаотичные мысли утихомириться и разложиться по полочкам. Минуты тянулись, как густая смола. Прошло, должно быть, минут десять – целая вечность в тишине. И постепенно, очень медленно, бешенная скачка пульса начала стихать, уступая место леденящей, тяжелой усталости. Дыхание стало глубже, ровнее. Тело, наконец, послушалось его. Буря отступила, оставив после себя опустошенный, но уже спокойный берег.

Надо было выбираться – любой ценой.

Он подошёл к окну, посмотрел вниз: газон с цветами и травой манил своей мягкостью, но второй этаж – это не шутка. Прыгнуть? Нет, ноги переломаешь – это точно.

Он повернул голову налево – и вдруг замер. Эврика! Бетонный козырёк над подъездом – всего в метре сбоку от окна. Сверху – не больше полутора метров. Один толчок – и он на козырьке. А слезть с него по берёзе, растущей рядом, – дело техники.

Дрожащими руками он засунул паспорт во внутренний карман пиджака, взобрался на подоконник. Расстояние казалось небольшим, почти преодолимым. Он оттолкнулся ногой, целясь в козырёк, – но его подвёл летний туфель с гладкой подошвой. Нога скользнула по подоконнику, он не удержался, и в следующее мгновение уже летел вниз, совершив нелепое сальто в воздухе.

Удар.

Он рухнул на асфальт всего в двадцати сантиметрах от газона – прямо на правую ногу. Боль была такой чудовищной, что на мгновение мир почернел. Казалось, по ноге ударили кувалдой – раз, другой, третий. Он потерял сознание на несколько минут, а когда очнулся, перед глазами всё ещё плыли разноцветные круги, а в ушах стоял пронзительный звон…

Сын. Боже всемогущий! Как воспримет этот унизительный афронт его гордый, ранимый, пятнадцатилетний сын? Школа – в ста метрах от дома. Жестокий муравейник подростковой иерархии уже к утру будет гудеть слухами. Они, эти зумеры с ледяными сердцами, будут ржать над «престарелым Казановой», «спотыкающимся Дон Жуаном», придумают ему обидную кличку на своем птичьем сленге. А Сергей – мальчик жесткий, с кулаками и принципами. Обид не прощает. Страшная мысль пронзила Антона: как бы он, защищая призрачную честь отца-идиота, кого-нибудь не покалечил.

А жена… Женя. Женечка. Женёк. Подруга, прошедшая с ним путь от школьной скамьи. Как она вынесет этот публичный скандал? Как перенесет соболезнующие улыбочки подруг, их сочувствие, приправленное едва уловимым, сладким шипением злорадства? С подругами она справится, она сильная. Но сестра… Сестренка Виолетта. Лета. Вся их жизнь, с самого детства, была титаническим, изматывающим соперничеством. Антон сравнивал это с вечным футбольным матчем – без перерывов на тайм-аут, без финального свистка, где каждая деталь быта становилась голом или штангой.

Виолетта год назад вырвалась вперед с разгромным счетом: ее муж дослужился до генерала. Она – генеральша, grande dame, хозяйка поместья за городом. Кремлевские приемы, медийные друзья, VIP-курорты с белоснежным песочком. Но ее генерал – солдафон, грубиян и бабник. Он регулярно забивал голы в ее ворота скандалами и унижениями, а Лета ему – хладнокровно и болезненно – мстила. Их брак был полем боя, где затишье лишь предвещало новую бурю.

«Мы с Петей на Бали скучали, – вздыхала Лета, блестя новым бриллиантом на пальце. – Вся эта красота, этот комфорт… Тоска! Хочется дикости, приключений на разжиревшую от безделья задницу!».

«А мы с Антошей в Сосново отдыхали! – парировала Женя, и в ее глазах зажигались теплые искорки. – Боже, какой там воздух! Сосновый, густой! Мы с Тошей каждый день на озеро ходили. Я на его спине, как русалка, плавала!».

После особенно жутких ссор Лета приходила к ним, с синяками в душе и иногда – под глазами, с горящим взглядом мстительницы. И Женя, укутывая ее в плед, с тихой победой говорила: «А мой Антоша на меня руку никогда не поднимал. Он джентльмен. Легкий, светский человек». Она уверенно вела в счете в этом бесконечном матче.

А теперь… Господи, а теперь!

В воспалённом воображении Антона возникла картина: гигантский, заполненный до отказа стадион. Разноцветные флаги, гул трибун, рев толпы, клубы дыма от фальшфейеров. Финальный матч сезона. Последние секунды. Ничья! И вот он, капитан команды, Антон Шаваров, в ослепительных лучах прожекторов, совершает немыслимое, невозможное – мощным, изящным ударом забивает гол… в собственные ворота! Гробовая тишина на секунду, вздох мировой несправедливости, а затем – сокрушительная лавина свиста, космического негодования, гула абсолютной ненависти. Гол! В свои ворота! Позор на века! На огромном мониторе стадиона лицо жены, как у обиженного ребёнка, со слезой, стекающей по щеке. Занавес.

Глава 4

Дверь с мягким стуком отворилась, впуская в стерильную больничную тишину жену с дочерью. Обе, как две странные снежные птицы в этом царстве зеленых стен, – в длинных, чуть помятых белых халатах поверх уличной одежды. В руках у жены, безвольно оттягивая ее тонкую кисть, болталась тяжелая, внушительная сумка-холодильник. Лицо у нее было будничное, спокойное, точно разглаженное утюгом, – будто и впрямь ничего из ряда вон не произошло, будто она просто зашла с прогулки.

– Привет, Антоша? – защебетала она скороговоркой, слова выпорхнули из ее губ и запрыгали, как воробьи с ветки на ветку. – Как ты? Очень больно? Как спал? Надеюсь, ничего не ел? Я тебе принесла еды на сутки. Здесь твои любимые котлетки, рис, салатики, фрукты, бездрожжевой хлеб. Ни в коем случае не ешь больничное. Не забывай о своем желчном.

Антон не ответил на приветствие. Лишь хмуро, едва заметно кивнул, вперившись взглядом в потолок. Он знал эту сладковато-липкую манеру жены – виноватая, суетливая забота, всегда следующая за вспышкой слепой агрессии. Этот ритуал примирения был ему до тошноты знаком.