Любовь на переломе - Страница 2
Она была Архитектором его пути. Куратором, Воспитателем, Сценаристом и Режиссером в одном лице. Ее драматургия подчинялась не земной логике, а высшим, кармическим законам переплетения добра и зла, греха и искупления, аскетизма и страсти. Она творила во всех жанрах сразу: лирическая мелодрама вмиг оборачивалась фарсом, бытовая комедия – пронзительной трагедией, а психологическая драма – кровавым триллером. Все жанры были ее родной стихией. Но она питала отвращение к скуке, не терпела графомании и любая фальшь вызывала в ее глазах холодное, вселенское равнодушие.
Она никогда не писала одну судьбу. Перед ней всегда лежало множество сценариев, словно ветвящееся древо вероятностей. И то, по какой ветви пойдет жизнь Антона, зависело только от его выбора. Свободная воля была тем нерушимым и категорическим законом, который она блюла превыше всего. Ее главной, сокровенной задачей была не устроить жизнь, но выковать душу. Заставить ее гореть, падать, разбиваться, каяться и вновь подниматься к свету. Зачем? Этот вопрос был сокрыт даже от нее самой. Это была ее карма, ее долг и ее путь – бесконечная работа, которую она, совершенная сущность, отрабатывала наравне со всем сущим во Вселенной, от мельчайшей букашки до вращающихся галактик.
В ее мире – мире идеальных форм и чистых смыслов – не действовали земные законы. Там царила иная гравитация, влекшая души к их истинному центру; время текло не линейно, а спиралями, нанизывая прошлое, настоящее и будущее на единую ось вечного «сейчас». Она была единой Личностью и в то же время вмещала в себя миллионы ипостасей, ведя по жизни Антона и одновременно – сонмы других людей, уделяя каждому столько внимания, как если бы он оставался во Вселенной один-единственный, самый важный ее проект.
И в тишине своего сердца, чувствуя на себе ее незримый, испепеляюще-прекрасный взгляд, Антон шептал имя, имя-ключ, имя-молитву и имя-признание: Стелла.
Ее перо, отточенное из солнечного луча, выводило главы его существования. Она наслаждалась процессом, как гурман изысканным блюдом, придумывая для своего героя то головокружительные взлеты, то сокрушительные падения.
Антон тревожно спал, накачанный лекарствами
– Стелла, ты здесь? – хрипло выдохнул Антон во сне, даже там прижав ладонь к пылающей адской болью голове. Его губы, запекшиеся от боли и жажды, с трудом шевелились. Сломанная нога висела на штифтах под немыслимым углом, как предательский знак вопроса в конце его глупой жизни.
Тишину разрезал голос, звучавший прямо из головы – медленный, бархатный, с фатальной сладостью.
– Я всегда с тобой, дорогой. Круглосуточно и без выходных. Я – твоя путеводная звезда. Неужели забыл? – В интонациях Стеллы сквозила удушающая, почти материнская забота.
– Раньше ты не была такой… жестокой! – в голосе Антона плескалась настоящая, детская обида. – А теперь перешла к откровенному членовредительству! Поздравляю! Взяла и отхреначила мне ногу, как ребёнок кукле в припадке скуки!
– Я?! О-о-о-о! – Её смех прозвучал низко и сочно, точно виолончельный пассаж в пустом зале. – Мой милый, ты сам, как герой дешёвого боевика, решил спрыгнуть со второго этажа на этот жалкий козырек. Я лишь создаю декорации, а дурацкие трюки ты исполняешь сам. Кто, скажи на милость, в туфлях без шипов ведет себя, как альпинист. А во-вторых… не было бы счастья, да несчастье помогло. Не заведи ты эту трепетную студентку – верная супруга не додумалась бы запереть тебя. Я всего лишь скромный драматург, предлагающий варианты сюжета. Был, между прочим, и идеальный сценарий: «Верный муж, любящий отец, блестящий учёный». Но нет же! Ты выбрал мелодраму «Симпатичный доцент и пылкая студентка»! Врезался, как последний романтик!
– Конечно врезался! – вырвалось у Антона с инфантильной обидой. – Это ты заставила её смотреть на меня этими васильковыми глазами, полными немого обожания! На каждой лекции!
– О, да! – воскликнула Стелла с игривым ужасом. – Это моя работа! Создавать искушения, рисовать соблазнительные возможности. Но я никого не тащу в постель насильно, дорогой. Это исключительно твоё «неуёмное либидо», как пишут в бульварных романах. Педагог, попирающий собственные принципы! Моральный обвал! Падение во грех! А виновата, как водится, звёздочка-искусительница. Удобно, не правда ли?
Антон затих. Давление в висках пульсировало в такт нестерпимой боли в ноге. Крыть было абсолютно нечем. Он, даже во сне, лишь слабо постучал кулаком себя по виску, признавая своё сокрушительное поражение в этой абсурдной игре, актером которой был он сам, а главным зрителем – его собственная жестокая совесть.
Глава 3
Он лежал в стерильной палате, прикованный к сложной конструкции больничной кровати, больше похожей на орудие для пыток из средневекового замка. Его сломанная правая нога, закованная в гипс, нелепо и безжизненно висела в воздухе, закрепленная на металлическом штыре громоздким контрапунктом из ремней и шкивов. Стены палаты источали уныние своим казенным, ядовито-зеленым цветом. Та же едкая, зеленая тоска разъедала душу.
Боже! Какое эпическое, гротескное позорище! Антон Васильевич Шаваров, уважаемый преподаватель, кандидат наук, автор многих научных трудов, примерный отец семейства, выбирался из собственного дома не через дверь, а через окно второго этажа и рухнул вниз, словно неопытный домушник, застигнутый на месте преступления. Сквозь пелену адской боли всплывали лица соседей – вид снизу вверх, из грядки с цветами. Их глаза, полные испуга и формального сочувствия, светились при этом диким, неудержимым любопытством и гаденьким, понимающим блеском. Мысль была написана на них крупными буквами: «Что заставило взрослого, солидного мужчину бежать через окно?» Ответ напрашивался сам: конечно, побег от домашней тирании. А куда бежит нормальный мужик от жены? Явно пахнет романтикой, тайной любовницей, адюльтером под покровом ночи.
Вчера Антон зашёл домой. Ему нужно было забрать паспорт: завтра он был жизненно необходим. И ещё – сказать жене, что уходит. Просто бросить на ходу: «Ухожу. Все разговоры – потом».
Его ждала она – его невероятно, невыносимо любимая девочка. Та, ради которой он жил последние месяцы, та, что заполняла каждую мысль, каждый вздох. Ей было больно – невыносимо больно – от этой лжи, от любви тайком, от существования в подполье: на съёмной квартире, в почасовых гостиницах, в коротких встречах между дежурствами и лекциями. Она устала. Устала прятаться, устала бояться каждого звонка, каждого случайного взгляда. Она хотела уйти – прочь от этой изматывающей полуправды.
А для него жизнь без неё уже не имела смысла. Ни семья, ни карьера, ни репутация – ничего не стоило того, чтобы продолжать эту двойную игру. И он решил: уходит. Решение было непродуманным, сиюминутным, но в тот момент оно казалось единственно верным.
«Но это правильно! – мысленно твердил он, сжимая в кармане паспорт. – Первый порыв всегда правильный. Надо быть чертовски сильным человеком, чтобы сжечь мосты, перейти Рубикон. А там – будь что будет!»
Жена появилась неожиданно – он не слышал её шагов, не видел, как она вошла. Разговор не получился. Сначала она просто не поверила своим ушам. После стольких лет счастливого, гармоничного брака его слова звучали как бред, как дурная шутка. Она даже рассмеялась – коротко, нервно, будто пытаясь разрядить нелепую ситуацию.
Но потом, вглядевшись в его лицо, поняла: нет, это не шутка.
– Ты сошёл с ума, Шаваров! – её голос дрогнул, но тут же обрёл твёрдость. – Кандидат наук, почти доктор, отец семейства, взрослый мужчина – а ведёшь себя, как подросток! Стыдись! Подумай о детях, о родителях, о коллегах, обо мне, в конце концов! Ты же обещал, что с ней все кончено! Что с тобой происходит? Ты же раньше всегда держал слово!
– Нет, всё только начинается! – выкрикнул он, чувствуя, как внутри всё горит. – Потом обсудим всё, а сейчас меня ждут!
Женя всегда действовала стремительно. Не раздумывая, она схватила его ключи, лежавшие на столе, резко повернулась – так резко, что подол платья взметнулся, закрутился вихрем, – и бросилась в коридор. Он не успел опомниться, как услышал гулкий стук захлопнувшейся двери.