Любовь на переломе - Страница 1

Глава 1

Зазвенел телефон. Не звонок, а оглушительная сирена, разорвавшая безмятежный гул супермаркета. Женя вздрогнула, сердце ёкнув, предвосхищало беду еще до того, как пальцы сжали холодный пластик трубки.

– Женя! Где ты ходишь?! – не крик, а вопль, искаженный чистым ужасом, впился ей в ухо. Голос соседки с третьего этажа – бабы Тани, был срывным, хриплым, словно она уже час кричала. – Антон твой… Антон! Выкинулся из окна! Ужас-то какой! Он… он в огороде! Дрыгается! Кричит так, что кровь стынет! Я «скорую» вызвала! Лети домой, родная, лети!

Мир перевернулся. Белые стены «Ленты», мерцающие светодиодные лампы, бездушный голос из динамиков – всё это поплыло, расползлось, превратилось в бессмысленный калейдоскоп. Женя стояла у входа, только что взяв тележку со скрипящим колесом. Она собиралась ехать к матери и хотела закупить продукты, чтобы не с пустыми руками. Тележка с грохотом рухнула на бок, перегородив проход. Она не побежала – она ринулась сквозь автоматические двери, которые, казалось, открывались с дьявольской медлительностью.

Её «Mandjaro» ждал на парковке, припорошенный пылью. Ключи выскользнули из дрожащих пальцев, упали под ноги со звенящим, издевательским звуком. Вцепившись в руль так, что кисти побелели, она рванула с места, оставив на асфальте черные следы паленой резины и запах страха.

Она знала. Она знала почему. Она сама заперла квартиру на ключ, отчаянно пытаясь удержать его внутри, зная, что на него действует сильнейший, непобедимый магнит, тянущий прочь из дома. Не магнит – молодая, наглая стерва. Та самая студентка с томными глазами и лживыми губами. Это она за пару месяцев превратила её Антона, солидного доцента, заботливого отца, в одержимое, помутневшее существо. В лосося, ослепленного инстинктом, чье тело переполнено ядом не любви, а безумия, который гнал его, ломая все преграды, к смертельному «нересту». Он метался по квартире, как зверь в клетке, а окно стало для него не стеклом, а лишь очередным препятствием, которое нужно преодолеть.

Пять минут пути превратились в вечность, наполненную воем мотора и грохотом собственного сердца в ушах. Она мчалась, нарушая все правила, мир за стеклом мелькал сюрреалистичным пятном.

«Скорой» не было. Во дворе стояла толпа соседей и прохожих, бессмысленно суетящихся, не знающих, как помочь. Женя выскочила из машины, не закрыв дверь, и бросилась через грядки к тому месту, где темнело неестественное пятно.

Он лежал на спине, на помятых грядках с цветами. Поза была жуткой, неестественной. Он не кричал теперь. Он хрипел, захлебываясь собственным дыханием, руками впиваясь в правую ногу. Лицо было серым, землистым, рот открыт в беззвучном стоне, из которого вырывался лишь свист. По щекам, смешиваясь с грязью, текли молчаливые, бесконечные слезы бессилия перед всепоглощающей болью.

И эта нога. Боже правый, эта нога! Правая нога ниже колена была вывернута под чудовищным, невозможным углом в сорок пять градусов. Кость не просто сломалась – она, казалось, пыталась вырваться наружу, искажая контур тела уродливой, пугающей шишкой. Брюки были порваны, и в разрыве виднелась сине-багровая, уже распухающая плоть.

Женя подбежала и рухнула на колени в холодную землю. Запах взрыхленной почвы, роз и… чего-то медного, резкого – запах страха и шока. Она протянула руку, боясь прикоснуться.

– Антоша… Антошенька… Держись, родной! – её собственный голос прозвучал чужим, тонким, детским. – Больно?… Я знаю, что больно. Сейчас помощь приедет. Сейчас…

Её слова оборвались. Он повернул к ней голову. В его глазах, помутневших от боли, не было ни узнавания, ни надежды. Там пылала только чистая, первобытная ненависть. Он собрал последние силы, и из пересохших, окровавленных губ вырвался хрип, больше похожий на шипение змеи:

– Всё… из-за тебя… Радуйся!

Его глаза закатились, тело обмякло, голова бессильно упала на бок, в грязь. Тишина, которая навалилась вслед за этим, была громче любого крика. И только далекая сирена, наконец-то послышавшаяся вдали, обещала, что этот кошмар может закончиться.

Глава 2

С визгом шин у обочины замерла машина скорой помощи. Дверца распахнулась, и на асфальт, грохнув металлическими носилками, выпрыгнули два санитара. Их движения были резкими, отработанными до автоматизма. Не тратя ни секунды на разговоры, они, с лязгом раздвинув тележку, почти грубо погрузили на нее тело и молниеносно вкатили в салон. С воем сирены автомобиль рванул на большую дорогу, растворяясь в потоке машин.

Путь до больницы слился в один сплошной, оглушающий кошмар. Но уже через десять минут – десять вечностей тряски и боли – его катили по длинным, безликим коридорам, залитым мертвенным светом люминесцентных ламп. В процедурной, пропахшей антисептиком и страхом, царила ледяная, методичная суета. Сделали рентген и хирург, не глядя в глаза, быстрыми, уверенными движениями начал накладывать гипс. Холодная, вязкая масса на бедре постепенно затвердевала, сковывая, превращая ногу в тяжелый, чужой муляж.

А потом был новый виток этой сюрреалистичной реальности – палата. Не просто палата, а настоящие апартаменты, резким, почти неприличным контрастом выделяющиеся на фоне больничной убогости. Отдельная и шикарная. Здесь, должно быть, постаралась жена. На стене, словно окно в иной мир, сиял огромный плазменный экран. Стены были выкрашены в успокаивающий, но чуждый больнице цвет сочной зелени. У окна – белоснежные, идеально ровные жалюзи, через которые струился приглушенный солнечный свет. И в центре – огромная, сложного устройства кровать, похожая на командный пункт звездолета, с десятками кнопок и подвижных частей.

В эту искусственную, купленную роскошь мягко вплелась медицинская рутина: пара обжигающих уколов в мышцу, щелчок включившейся капельницы. Он, сквозь туман боли, с четкостью понял: вот сейчас – обезболивающее, а вот это – снотворное. Эффект наступил почти мгновенно. Сперва поплыли, закручиваясь воронкой, изумрудно-зеленые стены. Затем расплылись контуры безупречных жалюзи, а огромный телевизор превратился в светящееся белое пятно. Последним сдалось сознание, без сопротивления погружаясь в мягкую, ватную, беспросветную пустоту. Он провалился в сон, убаюканный химическим дурманом и тишиной отдельной палаты.

Антон знал, что у каждого человека есть своя звезда. Но лишь единицам выпало счастье или беда общаться с ней. Не аллегория, но живая, дышащая пульсарами сущность, привязанная к душе незримой нитью судьбы. Была такая и у него. Она являлась ему во снах, таких реалистичных, что трудно было отличить от правды. Но она существовала и жила собственной жизнью не только в его снах. Он был уверен в этом.

Она являлась ему не светящейся точкой в ночи, а женщиной. Не просто женщиной, а воплощением космоса в человеческом обличии. Невыносимо, космически прекрасной. Ее красота была не из тех, что подчиняются законам земной симметрии; это была красота катаклизма, рождения туманности, тихого коллапса целых миров. Фигура, которую не мог вообразить ни один скульптор и которая и не снилась ни одной смертной супермодели, – это был идеал, выраженный не в плоти, а в самой идеи формы, в гармонии энергий. Ее волосы струились, как хвост кометы, оставляя за собой след из серебристой космической пыли и забытых надежд. А глаза… Глубокие, как черные дыры, поглощающие свет и время. Но в этой бездне не было пустоты – в них отражались целые галактики чувств: мириады оттенков, полутонов, нюансов, сменяющих друг друга с таким артистизмом и подлинностью, перед которыми меркли величайшие актрисы всех эпох. Наблюдать за метаморфозами ее лица – смех, переходящий в иронию, высокомерие, тающее в милосердии, праведный гнев, растворяющийся в сострадании – было зрелищем завораживающим и потрясающим до самой глубины души. Это сводило с ума немыслимым совершенством, балансирующим на грани божественного и кошмарного.