Лягушка на стене - Страница 17

А голландец спрятался от ледяного ветра за сортиром. Там он в бинокль стал вести наблюдения за куликами, сопереживая воссоединению семьи. Саша в балке отогрелся, попил чаю и загрузил желудок очередной порцией противной сладкой каши, сваренной утром студентом. Он посидел, погрустил еще немного и почувствовал определенный позыв. Орнитолог не стал противиться природе и вышел до ветру, вернее, до досчатого нужника.

Результаты Сашиного облегчения были трагичными: дверь, открытая повеселевшим куличатником, подхватил порыв ветра, и она с размаху трахнула иностранного наблюдателя, да так крепко, что у него потемнело в глазах.

– Это он мне мстит за то, что я сказал ему правду, – подумал теряющий сознание голландец, – не любит он правды! А кто ее любит?

Он пролежал за сортиром минут двадцать и был найден и приведен в чувство и балок возвращающимся от своих поморников Вовой.

С этого дня голландец присмирел и перестал делать замечания Саше, видимо, решив, что уж лучше пусть живым останется он сам, чем кулики. И вообще спонсор обходил и Сашу и сортир стороной. А в тех случаях, когда ему приходилось пользоваться этим заведением, ревнитель природы опасливо приближался к домику и еще издали вопрошал на плохом русском языке:

– Александр, вы здесь?

И вот теперь Вова, один из участников той давней советско-голландской экспедиции на Чукотку, брел по островку где-то в Большеземельской тундре, окрикиваемый хорошо знакомым еще со студенческих лет поморником.

Некоторые морянки, за гнездами которых охотился Вова, затаивались и улетали, предварительно обгадив кладки, когда орнитолог подходил вплотную. Другие незаметно сходили с гнезда заранее, замаскировав яйца серым пухом, служащим выстилкой гнезда. Вова взял свежую кладку, запаковал ее в коробку, переложив каждое яйцо мхом, и вернулся в лагерь. Там, поглядывая на далекий скалистый кряж, над которым кружилась пара сапсанов, Вова обработал кладки. Содержимое каждого яйца он выдул через тоненькую дырочку, просверленную в скорлупе специальным голландским сверлом – подарком, который Вова вынудил сделать спонсора на далекой Чукотке.

Вова развел сухое молоко, разболтал в нем утиные яйца, раздул тлеющий костер и приготовил омлет. Он пообедал, собрал палатку и рюкзак, взгромоздил поклажу себе на спину и тронулся к стационару. Очередная двухнедельная вылазка в тундру кончилась.

Висевшие с утра облака разошлись и выглянуло солнце. Над ивовыми кустами взлетела, мелькнув охристым хвостом, варакушка. Тихонько заверещали, потревоженные тяжелой поступью орнитолога, белохвостые песочники, сдержанно и глуховато покрякивали взлетающие турухтанихи. Как заводящийся мотоцикл, заорала самка белой куропатки, и, распластавшись и, чертя крыльями по земле, неспешно побежала прочь. Вова пошел медленнее и вскоре обнаружил несколько затаившихся цыплят – причину ее шумного поведения.

За 10 лет полевых работ Вова знал эти места гораздо лучше геологов, связанных с техникой, а значит, только с дорогами, лучше ненцев, большая часть которых проводила жизнь на участке тундры в 10 на 10 километров, и, конечно, лучше шахтеров, которые на мотоциклах и самодельных вездеходах – «каракатицах» – выбирались в субботу из поселка к ближайшей речке, где пили, мерзли, так как не умели разводить костры из сушняка карликовой ивы, ловили рыбу хариус и, таким образом отдохнув, в воскресение вечером возвращались домой, чтобы в понедельник с утра снова погрузиться под землю.

Далеко, у самого горизонта, виднелась вертикальная черточка, около которой чернело облако: единственная труба шахтерского городка служила хорошим маяком.

Безлюдность нескончаемых северных просторов была кажущейся. Вова с помощью бинокля насчитал около двадцати белых пирамидок – чумов, стоявших у озер и по долинам рек. У ближайшего, который был в километрах в четырех, пульсировало серое пятно: олени, сбившись плотной кучей, ходили вокруг известной только им одним невидимой оси, спасаясь таким образом от гнуса. Искусанные олени погружались в глубь круга, а им на смену из плотного стада выталкивались другие животные, чтобы отдать кровавую дань.

Самыми древними признаками человека были вековые ворги – оленегонные тропы, по которым дважды в год, весной на север, осенью – на юг оленеводы прогоняли свои стада. В речных долинах, ивняках это были прорубленные среди кустов ровные дороги, поддерживаемые оленьими стадами вытаптывающим и ивовый подрост. Там, где ивовых зарослей не было, воргу можно было угадывалась по ровному сплошному белому ковру пушицы, в изобилии растущей на разрыхленной оленями тропе.

В долине ручья орнитолог обнаружил следы старинной ненецкой стоянки. Вова нашел там отпиленный рог оленя, костяную пуговицу да сломанный полоз нарты. Стойбище находилось здесь насколько десятков лет назад: большие темно-зеленые бутылки из-под вермута уже наполовину поглотила чахлая растительность тундры. Среди этого бутылочного кладбища цветами барвинка синели осколки фарфоровой чашки. Вова нагнулся и поднял иверень. Раскрас фарфора был такой, что хоть сейчас в музей: по тонкому ободку голубели прекрасно проработанные венчики.

С высокого увала слетел зимняк – большая пегая хищная птица. Охотник за кладками в предчувствии очередной поживы направился туда. В массивном, построенном из толстых сухих ивовых веток гнезде лежали четыре белых, с рыжими крапинами яйца. Вова и их запаковал в оставшуюся коробку из-под сухого молока, а, чтобы они не разбились, переложил их выстилкой из гнезда – сухой травой и пошел дальше, решив обработать очередной трофей на стационаре.

Облака уползли на юг, солнце близилось к зениту. Стало жарко. Вова, кроме сластолюбия, страдал и гелиоманией (которая, впрочем, легко объяснялась почти всегда пасмурной погодой в тундре). Поэтому он, едва почувствовав солнечные лучи, тут же разделся догола, оставшись лишь в красных шелковых трусах. Орнитолог оросился «Дэтой» (мошки стаей вились над ним) и зашагал дальше. Через час он был у неширокой реки. На перекате бурлила зеленоватая прозрачная вода. На песчаной косе противоположенного берега стоял вертолет, под легким ветром лениво шевеля прогибающимися вниз лопастями.

Вова отвернул голенища болотников и побрел через реку по перекату. Кроме вертолета на противоположенном берегу стояла «каракатица» – один из бесчисленных вариантов самодельных тундровых вездеходов, носящих название этого головоногого моллюска. Обязательным элементом машин являлись огромные резиновые камеры от колес грузовика или тракторов, которые и позволяли конструкции легко передвигаться по болотистой тундре. В простейшем случае на три таких колеса (одно спереди, два сзади) «сажали» мотоцикл, более сложные модели имели четыре колеса, довольно мощный мотор и даже небольшой кузов. А так как каждый мастер клепал свою «каракатицу» соответственно собственным вкусам, возможностям и интересам, то по тундре колесили самые разнообразные, как правило, топорно, но крепко сляпанные механизмы, мягко покачивая седоков на эластичных колесах.

Человек у каракатицы, к которой подходил Вова, оторвался от мотора и посмотрел на путешественника.

Контраст двух гуманоидов был поразительным: механик в промасляном ватнике, изорванных штанах, кирзовых сапогах и шапке-ушанке и выходящий из реки, и сверкающий алыми трусами Вова.

– Здорово, – произнес мужик, удивленным этим нудистким миражом среди бескрайней тундры. – Ты чего разделся?

– А ты чего так оделся, – в свою очередь спросил Вова. – Жарко ведь! (И действительно, было градусов 25).

Мужик подумал, поглядел на свою телогрейку, потрогал треух и ответил:

– Север все-таки, заполярье…., и комары едят. А тебя что, комары не жрут?

– Нет, – ответил Вова, вспоминая, что действие «Дэты» скоро кончится и придется мазаться заново, – у меня пот такой вонючий, что всех комаров распугивает.

– Везет же человеку, – с завистью поверил механик и повернулся к своей каракатице.

Дверь вертолета открылась, и из нее вылез летчик. Он уставился на красные Вовины трусы.