Луна предателя - Страница 5

– Надеюсь, они не будут возражать против нашего нашествия.

Солнце еще стояло высоко над горизонтом, когда отряд добрался до небольшого хутора, спрятавшегося в горной долине. На склонах холмов паслись овцы и коровы, где-то вдали лаяла собака.

– Вот мы и добрались, – сказал Микам, первым въезжая в деревушку.

Жители таращились на солдат, остановившихся на грязной площади. Здесь не было ни постоялого двора, ни храма – только небольшая часовня, вся увешанная выцветшими на солнце подношениями Четверке.

Сразу за последним домиком распростер свои безлистные ветви огромный засохший дуб. От него начиналась уводящая в лес тропа. Проехав по ней с полмили, отряд выбрался на лужайку. По ней вился ручей, а в дальнем конце виднелся небольшой бревенчатый дом. К одной стене была прибита для просушки волчья шкура, а крышу украшали рога самых разных видов и размеров. В огороде рядом с домом рылись в увядшей ботве пестрые куры. Немного в стороне стоял покосившийся хлев, а в загоне рядом с ним паслись с полдюжины лошадей. Бека узнала Заплатку – любимицу Алека, и двух ауренфэйских лошадей – гнедого жеребца, Обгоняющего Ветер, которого ее родители подарили Алеку в его первый приезд в Уотермид, и вороную кобылу Цинрил, которую еще жеребенком приобрел Серегил.

– Тут они и живут? – с удивлением спросила она Микама. Все здесь было мирным и идиллическим и совсем не подходило, по мнению Беки, Серегилу.

– Тут и живут, – ухмыльнулся Микам. Откуда-то из-за хлева долетел стук топора. Привстав на стременах, Бека крикнула:

– Эй, есть кто дома?

Стук топора оборвался. Через мгновение из-за хлева, широко шагая, появился Алек. Светлые нестриженые волосы рассыпались по плечам юноши.

Суровая жизнь сделала его таким же худым и жилистым, каким его помнила Бека по первой встрече. Не осталось и следа той городской утонченности, которую Алек приобрел в Римини: заплаты и пятна на его тунике делали юношу похожим на конюха. Через несколько месяцев ему исполнится девятнадцать, с некоторым изумлением сообразила Бека. Впрочем, тем, кто его не знает, он показался бы моложе, – сказывалось то, что он наполовину ауренфэйе. Таким он останется еще много лет. Серегил, которому должно было сравняться шестьдесят, все те годы, что Бека его знала, выглядел двадцатилетним.

– А ведь он, кажется, рад нас видеть! – засмеялся ее отец.

– Пусть только попробует не обрадоваться! – Спешившись, Бека крепко обняла Алека. Он действительно оказался ужасно худым, но под домотканой одеждой чувствовались твердые мускулы.

– Исланти бек кир! – радостно воскликнул юноша. – Кра– тис нолиеус имрай!

– Ты теперь говоришь по-ауренфэйски лучше меня, почти-братец! – со смехом сказала Бека. – Кроме приветствия, я не поняла ни слова из того, что ты сказал.

Алек отступил на шаг, с улыбкой глядя на Беку.

– Прости меня. Мы всю зиму только по-ауренфэйски и говорили.

Затравленное выражение, которое появилось в его лице после пленимарского плена, исчезло. Глядя в синие глаза юноши, Бека прочла в них то, на что в своем письме намекал ее отец. Когда-то Бека спросила Микама, не влюблен ли Алек в Серегила, чем ужасно шокировала примерного семьянина. Теперь ей казалось, что Алек наконец разобрался в своих чувствах. В самой глубине души Бека ощутила сожаление и безжалостно задавила это чувство.

Алек обменялся рукопожатием с Микамом, потом вопросительно посмотрел на гвардейцев.

– Что все это значит?

– У меня есть послание для Серегила, – «То самое, – добавила она мысленно, больше лет, чем я живу на свете». сказала ему Бека. которого он ждет

– Должно быть, что-то очень важное!

– Это долго объяснять. Где он?

– Охотится в горах. К вечеру вернется.

– Пожалуй, нужно будет его найти. Времени у нас мало. Алек внимательно посмотрел на нее, но не стал допытываться.

– Сейчас оседлаю коня.

Верхом на Заплатке Алек двинулся впереди отряда вверх по склону.

Бека по дороге бросала на него любопытные взгляды.

– Я думала, что, несмотря на кровь ауренфэйе, ты изменишься сильнее, – сказала она наконец. – А во мне ты видишь перемены?

– Да, – ответил он, и Бека почувствовала в его голосе ту же печаль, что заметила в своем отце при встрече в Двух Чайках.

– Чем вы занимались все то время, что мы не виделись? Алек пожал плечами.

– Некоторое время путешествовали. Я думал, мы отправимся на войну, предложим царице свои услуги, но Серегил долго еще ничего так не хотел, как оказаться подальше от Скалы. В дороге мы находили себе занятия – пели, шпионили, – Алек лукаво подмигнул Беке, – воровали понемножку, когда приходилось класть зубы на полку. Прошлым летом мы чуть не влипли, вот и затаились здесь.

– Вы когда-нибудь вернетесь в Римини? – спросила Бека и тут же пожалела об этом.

– Я бы вернулся, – ответил Алек, отводя глаза, и Беке показалось, что на лице его промелькнуло прежнее загнанное выражение. – Но Серегил не желает даже и говорить об этом. Ему все еще снится в кошмарах «Петух». Мне тоже, но его сны мучительнее.

Беки не было в городе, когда произошло ужасное убийство старой хозяйки гостиницы и ее семейства, но она слышала достаточно, чтобы сейчас ощутить тошноту. Бека с детства знала Триис, играла в саду с ее внучкой Сиплой. Сын Триис, отец Силлы, научил ее вырезать свистульки из побегов орешника.

Эти невинные жертвы погибли в ту ночь, когда князь Мардус напал на Дом Орески. Пленимарцам резня в «Петухе» ничего не дала – это была просто месть сопровождавшего Мардуса некроманта, Варгула Ашназаи. По его приказу была перебита семья хозяев гостиницы, схвачен Алек, а изуродованные тела оставлены, чтобы их нашел Серегил. Тот в порыве горя поджег дом, превратив его в погребальный костер.

Добравшись до вершины хребта, Алек натянул поводья и пронзительно свистнул сквозь зубы. Откуда-то слева донесся ответный свист, и всадники свернули в ту сторону. Скоро они оказались у пруда.

– Он похож на пруд в Уотермиде, – сказала Бека.

– Похож, – согласился Алек с улыбкой. – У нас здесь даже выдры водятся.

Никто из них не заметил Серегила, пока тот сам не вышел на берег и не помахал им. Он сидел на бревне у воды, и поношенная туника и штаны совсем сливались с растительностью.

– Микам! И Бека! – Серегил быстро двинулся к ним, и во все стороны разлетелись перья: он ощипывал подстреленного дикого гуся.

Серегил был худым и загорелым, но таким же красивым, каким его помнила Бека, – может быть, даже более того, поскольку теперь она смотрела на него глазами женщины, а не ребенка. Тонкий и не особенно высокий, он двигался с неосознанной грацией великолепного фехтовальщика; на загорелом лице светились теплым юмором большие серые глаза. Бека знала Серегила с детства, но теперь впервые поразилась тому, какими старыми кажутся эти глаза на молодом лице.

– Привет, дядюшка! – сказала она, снимая перышко с его длинных каштановых волос.

Серегил отряхнул одежду от пуха и перьев.

– Вы выбрали хороший денек для визита. На пруду живут гуси, и мне наконец удалось подбить одного.

– Стрелой или камнем? – со смехом поинтересовался Микам. Серегил был известен своим искусством фехтовальщика, но никогда не отличался умением стрелять из лука.

Серегил ответил ему своей кривой улыбкой.

– Стрелой, стрелой. Алек отплатил мне за все мучения, которых ему стоило обучение у меня. Я теперь почти так же хорошо управляюсь с луком, как он – с отмычкой.

– Ну, надеюсь, я все же не так неуклюж, даже несмотря на отсутствие практики, – шутливо толкнул Беку локтем Алек. – А теперь вы расскажете нам, что привело вас сюда с целой декурией всадников?

– Солдат? – поднял бровь Серегил, словно впервые заметив, что Бека в форме. – Да к тому же ты получила повышение, как я посмотрю.

– Я здесь по приказу царицы, – ответила ему Бека. – Мои ребята ничего не знают о том, что я должна передать тебе, и так это и должно остаться. – Она достала скрепленный печатью пергамент и вручила Серегилу. – Принцесса Клиа нуждается в твоей помощи, Серегил. Она возглавляет посольство в Ауренен.