Ловец человеков - Страница 2
– Ты знаешь,– сказала она. – Ты знаешь, я понятия не имею, чего тебе ответить. Да, наверное, все-таки нет. В смысле, точно нет. В смысле Пелопонессы – об этом каждый знает. Я имею в виду – слышит в школе там и всякое такое.
– Зачем они постоянно курят в форточку? Честное слово, день и ночь – курят в форточку. Да ты даже вздохнуть не можешь, ей-Богу! – сказал Кит. Стащив очки, он почесал нос и уставился в потолок. – Вот ведь ироды.
– Ты сам накурил, на самом-то деле,– устало произнесла Рита. – Только что и накурил.
– Ну да. Ну да!
В три шага он оказался в центре комнаты рядом с журнальным столиком, на котором возвышалась пузатая ваза. Вытащив из вазы одну из роз, Кит покрутил её и легонько потрепал бутон пальцами.
– Опять забыла полить. Я так и знал. Она всегда забывает их полить.
– Ты принес ей розы? – спросила Рита. Она сгребла свою мелочь в сторону и устроилась на краешке кресла, поджав ноги.
– Да нет. Это мои розы. Она всегда забывает их полить,– сказал Кит с тихой злостью. – В этом доме ты только купишь себе розы, а она уже старается их уморить.
Рита спустила с кресла левую ногу и потерла щиколотку.
– Зачем это отцу-то понадобилось? Я вот чего не пойму,– сказала она, не обращаясь ни к кому в особенности. – Ты знаешь, что самое смешное? Он на меня кричит. Кричит. Постоянно. Вчера сказал, что заберет у меня эту книгу.
– Какую книгу? – опустив розу обратно в вазу, Кит обошел столик и устроился на полу рядом с Ритой. – Покажи-ка. Я знаю, ты её взяла.
Рита снова сунула руку в сумку, пошарила и вытащила маленькую книжицу в затертой красно-синей обложке.
– Я так и знал,– сказал Кит. – Черт возьми, да я в тебе не сомневался.
Забрав книгу у Риты, он начал листать страницы.
– Я знаю, она твоя,– она улыбнулась и, протянув руку, легонько погладила его по волосам. – Там твои пометки карандашом.
– Да уж – нехорошо портить книги.
– Ну почему. Это даже забавно… Иногда.
–Три – сострадание. Вот что нам всем нужно! Сострадание. Просто человеческое сострадание,– сказал Кит рассеянно.
– Показать, что мне больше всего нравится? – спросила Рита. Она сложила ноги по-турецки и смотрела на Кита сверху вниз, не переставая нешироко улыбаться.
– Уж покажи, пожалуйста.
Нагнувшись, Рита открыла книгу на титульном листе.
– Вот тут. "Америка дальше, чем тебе кажется". Просто блеск.
Какое-то время он глядел на надпись, нацарапанную острым карандашом прямо над заголовком, молча и серьезно, как если бы она бросала ему вызов, который нельзя не принять.
– А, да. Это. Здорово, брат. Честное слово, здорово. Это для тебя здесь – ну надо же, как ты угадала.
– Конечно, угадала. Кроме меня, никто и в руки не берет твои книги. Отец со своей знаменитой библиотекой. Грейс, которая после букваря сразу перешла на "Харперс базар". Лори…– Рита замолчала. Развернувшись в кресле, она посмотрела на Эллу, тихо сопящую под покрывалом .– Зажги мне, сигарету, пожалуйста. Если тебе не сложно.
Кит любезно дал ей прикурить от своей зажигалки, зажал её в ладони, щелкнул.
– Я – дурное влияние. Так ведь, да? Разлагающее действие.
Рита серьезно уставилась на него широко раскрытыми глазами.
– Я разве сказала? Неправда, ничего я не говорила.
Сделав глубокий вдох, Кит резко поднялся и снова прошелся по комнате, заложив руки в карманы.
– А Лори? Отец? Черт побери, ему ведь так хотелось выковать из нас семейку Гласс. Четыре ребенка – выбирай на свой вкус. Богатый ассортимент, ей-Богу. И с каждым – внимание – не стыдно поговорить. Честное слово – слышишь, Рита? – честное слово, меня от этого просто воротит. На самом деле. Представление в двух действиях с перерывом на антракт! Первым номером – старший сын, несчастненький новелист, журналист по случаю, безупречно говорит по-французски и разбирается в русской литературе.
– Господи,– сказала Рита. Она приложила ко лбу обе ладони – только вспомнила об этой любимой, давно позабытой позе. – Прошу тебя…
– Под цифрой два – младший сын, неоимпрессионист и фотограф, временно базирующийся в великом и ужасном Нью-Йорке. Может поболтать на шведском и итальянском – все, как пожелает зритель. Номер три…
– Кит, пожалуйста…– попросила Рита. Схватив с дивана подушку, она прижала её к себе и вернулась в прежнюю позицию, выражающую воинственную решительность.
– …Старшая дочь, погибшая в ванной комнате в возрасте трех месяцев, публике не представлена.
– Зачем ты начинаешь, скажи мне?
– Зато номер четыре здесь для увеселения самой взыскательной аудитории. Дочь мусульманки и воинствующего атеиста, исповедует буддизм и молится на Дж.Д.Сэлинджера…
– Я сейчас закричу, честное слово.
– ..По идиотскому совету старшего брата. Ей-Богу, прости.
– Я тебя умоляю, правда. Оставь меня в покое, будь так добр!
– Ну и заключительная фигура, гвоздь программы – младшая дочь, очаровательнейшее создание с грантом в Хальт, которым она, разумеется, пренебрежет. Честное слово, потрясающее шоу. Вы не пожалеете о потраченных времени и средствах!
Он наклонился, чтобы получше разглядеть цветы в вазе на столе.
– Боже мой! Я не могу видеть эти розы. Это не комната, это морг.
Рита следила за ним глазами с самым оскорбленным видом.
– На этом всё? Ты закончил?
– Я?– Кит остановился, будто бы раздумывая.– Пожалуй. Ты продолжай, если хочешь. – Он остановился и пальцем начал передвигать окурки в пепельнице. – Кажется, ты что-то говорила про свою мать? Про замужество, да? – он хлопнул себя по лбу. – Точно! Как я мог забыть! Рита Эберхардт – добродетельная жена. Я бы приобрел билет в партер, если ты не возражаешь.
– Я больше не желаю с тобой разговаривать,– объявила Рита. Спустив ноги, она нашаривала туфли, оставленные в прихожей.
– Уходишь?
Рита замерла, уже занеся ногу над порогом.
– Господи. Не смотри на меня так! Тебя хочется пожалеть.
– Спасибо, брат, обойдусь и без этого.
– Господи,– сказала Рита. Она кинула сумку на пол в прихожей и прошагала обратно в кресло. – Ты не хочешь отнести ребенка в комнату?
Кит посмотрел на Эллу, безмятежно раскинувшуюся на диване.
– А? Да нет. Не знаю. Ей здесь вроде больше нравится.
Опустившись на колени рядом, он поправил Эллин слуховой аппарат и заткнул прядь темных жестких волос за оттопыренное ушко.
– Да у вас весь дом в цветах! – воскликнула Рита, извлекая из-под кресла лилию со сломанным стеблем. – Красота какая,– она нежно погладила лепестки,– Жалко её.
Кит обернулся через плечо, чтобы посмотреть, о чем она говорит.
– А, это. Это она принесла.
– Почему? У вас какой-то праздник? Ты ведь никогда не скажешь, ну ни за что.
– Ну да. Да, считай, у нас праздник,– он выпрямился в полный рост. – Праздник. Мы знакомы уже тысячу лет – как здесь не отметить.
– Это ты её сломал?
Кит поморщился, как от удара.
– Ты чего, дружище? Она сама сломала. Скажи,– он забрался на подоконник, но его ноги по-прежнему упирались в пол, лишая позицию всякого изящества. – Ты же помнишь ту большую клетку? Белую, большую клетку? Она все стояла здесь за диваном – открытая.
– Ну конечно. Еще бы не помнить. Клетка для человеков. Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами…
– Она её достала. Вытащила прямо на середину комнату. Возвращаюсь я от издателя – вчера, и ведь поздно уже – а она сидит здесь, в полной темноте, свет везде выключен, и стоит эта клетка. Она швырнула туда этот самый цветок и клетку закрыла. На ключ закрыла, честное слово. Она его спрятала, этот ключ. Говорит, что не отдаст. Закончился сезон охоты,– он расхохотался, неожиданно для себя, неожиданно для Риты, слишком громко. Ночь за окном медленно перетекала в утро.
Ритино лицо белело, как тряпичная маска.
– С ума сойти. С ума сойти, Кит…
– И ты знаешь, что самое смешное? На самом деле, просто умора. Она сидит в своем платьице – вот это платьице с белым воротником, оно у нее одно-то и было нарядное. И сидит она в темноте, потому что это платьице ей мало ужасно. Правду говорю – совсем тесное. А ей, брат, не хотелось, чтобы я это видел. Что платье у нее такое маленькое.