Логово - Страница 74
Вокруг творилось нечто, чему твориться было нельзя. За-полошно метался в темноте луч прожектора, и вспыхивали в небе осветительные ракеты, и в одном месте чертили ночь красные злые светляки трассеров… Но было тихо – Ахмед ничего не слышал.
Он поковылял, не понимая, куда идет и зачем, держа направление на виднеющийся сквозь деревья электрический свет.
Так уж получилось, что ближайшим к Ахмеду освещенным строением был виварий.
Эффект внезапности Миша с Надеждой использовали полностью – и все равно едва не погорели.
Парни в коридоре штаба оказались в брониках, при оружии, и, самое главное, умели адекватно реагировать на неожиданности. Конечно, бронежилет от девятимиллиметровой пули «Беретты» на таких расстояниях не спасает – титановая-то пластина выдерживает, но энергия удара никуда не девается, контузия с потерей сознания обеспечены, но… Но лишь в голливудских боевиках очереди из автоматов положительных героев косят отрицательных, как хорошо отточенной косой. В жизни все не так просто.
Четверо стоявших сзади остались невредимы под шквальным огнем – пули не смогли найти к ним дорогу; залегли, используя как защиту тела павших товарищей – и немедленно ударили в ответ из четырех стволов.
Бойня превратилась в бой.
Почти сразу шальная пуля разнесла единственную тусклую лампочку – коридор освещали лишь желтые всполохи выстрелов.
И тут вступил в дело именно тот фактор, который заставлял майора воздерживаться от прямого столкновения – количество носимого боезапаса.
Тридцатипатронный магазин «Беретты-12» (отнюдь не самого скорострельного из пистолетов-пулеметов) опустошается при непрерывной стрельбе за три с половиной секунды, не больше и не меньше. А в бою не одни зеленые салаги давят на спуск до упора, до конца магазина, ошалев от несущейся в лицо смерти… Профессионалам тоже приходится не экономить патроны, когда расстояние меньше двадцати метров, а вас двое против четверых.
У противников оказались длинноствольные «Никоновы», их пули сверлили штукатурку потолка и перегородок, но рикошетили от железобетонных пола и внешней стены, высовываться из дверных ниш в конце коридора становилось все опасней, приходилось стрелять наугад, надеясь на счастливый случай, и Надежда поняла, отщелкивая четвертый (уже четвертый!) магазин: вчистую выиграть не получится.
Время работало против них. В любой момент к врагу могла прийти помощь. Пора отрываться.
– Мишка! – рявкнула она в коротенькой паузе между очередями, и, оглушенная пальбой, сама не услышала своего крика.
Больше ничего добавить не удалось. Снова загрохотали «Никоновы». Но Миша понял.
Она извлекла из разгрузки гранату. Выдернула зубами чеку. Выдержала крохотную, полторы-две секунды паузу – и бросила, сильно, низом, чтобы невзначай не ударилась о потолочную балку и не отскочила обратно.
То ли от ходьбы – неуверенной, спотыкающейся, то ли от свежего ночного воздуха – но способность кое-как мыслить вернулась к Ахмеду. Он сообразил – естественно, в самых общих чертах, без подробностей, – что происходит вокруг.
Нападение.
Нападение, которое он проморгал, проспал, пропьянствовал, провалялся, уткнувшись лицом в лесной мох.
Теперь он труп.
Однозначно, без вариантов. Если его подстрелят сейчас, то это будет везение. Потому что иначе умирать придется медленно. И – не понимая, что умираешь – но мучаясь ничуть не меньше понимающих… Подыхать косматой тварью, постепенно отдающей ткани и органы на нужды высоколобых тряхомудов… Он видел, как это бывает. Та шлюшка, которую они так весело пропустили по кругу после визита в обитель… Мастер заставлял потом ходить и смотреть, по три раза в день стоять у клетки: глядите, глядите, и не думайте, что в случае чего дождетесь легкой смерти.
Он остановился.
Куда идти? Зачем? С тем же успехом можно ждать смерти на месте…
Ахмед шел механически, уже не понимая, куда и зачем – мысленный взор застилали яркие картинки ближайшего будущего.
Если бы дверь вивария открывалась наружу или оказалась заперта, он, наверное, разбил бы об нее лоб. Но дверь мягко подалась, распахнулась. «Почему не заперто?! Да еще при тревоге?!» – слабо пискнул какой-то периферийный уголок сознания, но Ахмед его проигнорировал. Парень в униформе – молодой, белобрысый, встревоженный – возник перед глазами внезапно, как чертик из коробочки. А может, стоял за дверью, и Ахмед его попросту не заметил – окружающий мир он воспринимал со странной избирательностью. Губы белобрысого шевелились, открывались и закрывались. Звуков не было. «Дай пройти», хотел сказать Ахмед, а может и сказал, но сам себя не услышал. Белобрысый продолжал стоять и шевелить губами. Злоба вспыхнула моментально, как бензиновая лужица от случайной искры. «Сука-а-а-а!!!» – Ахмед ткнул гаду в брюхо чем-то, что сжимал в руке, и понял, что это карабин, и нажал на спуск, и наверное карабин выстрелил, по крайней мере руку дернуло назад, хотя звука и не было, а потом дернуло еще, еще… Белобрысого не стало. Он не убежал, и не упал, просто был – и не стало; Ахмед не удивился странному исчезновению, потому что именно в этот момент ему пришла блистательная идея, простая и гениальная, он даже прослезился от жалости к себе – ну как же, как же не придумал такого раньше? – слезы катились по грязному окровавленному лицу, оставляя извилистые дорожки.
…Карабин куда-то делся, может, когда Ахмед распахивал ворота, а может раньше, вроде он стрелял в кого-то еще, по крайней мере все запасные обоймы тоже исчезли, и он хотел было пойти поискать, но не пошел, увидел топор на пожарном щите, выдрал его из зажимов – и вдруг расхохотался, беззвучно, все звуки как исчезли, так и не появились, да и черт с ними, – незнамо почему рассмешило его топорище, окрашенное в красный цвет: кровь, хе-хе-хе-хе, не будет видна, хе-хе-хе-хе! – от веселья он забыл, что хотел сделать, но вспомнил, одним движением, играючи взломал щитовую и дернул вниз два здоровенных рубильника.
Стало темно. А еще – обесточилась централизованная система блокировки замков, стоящих на клетках. Замигали красные лампочки на миопарализаторах, запищали зуммеры – тревога! тревога! аварийного питания хватит на пять минут!