Лобное место. Роман с будущим - Страница 39

Делоне: Нет, не знал.

Богораз: А когда вы пришли на площадь, вы поняли, что мы собираемся протестовать?

Делоне: Да, понял, увидев и услышав вас и других.

Богораз: А двадцать первого августа вы догадывались о моих намерениях протестовать против ввода войск?

Делоне: Конкретного разговора не было, но зная вас достаточно… (Смех в зале.)

Прокурор (обращаясь к Богораз): Вы говорите, что уже двадцать первого выражали свое отношение. Как же вы могли знать, ведь в печати сообщено было двадцать второго?

Богораз: Я хорошо помню: и по радио и в печати сообщалось двадцать первого о вводе войск в Чехословакию. Я этот день хорошо помню.

Прокурор: Сообщение было опубликовано двадцать второго августа.

Богораз: Нет, двадцать первого.

Прокурор: Нет, двадцать второго.

Судья: Товарищ прокурор, суд выяснит и уточнит это обстоятельство. Объявляется перерыв![9]

Было 12 часов 40 минут, когда мы с Аленой вышли из суда во двор к нашей машине. Но к нашему изумлению, никакой светло-голубой «Волги» не было ни во дворе, ни за воротами, на улице. И Акимова не было тоже. «Воронок» был, мокрый от дождя и снега, он в ожидании арестантов стоял все в той же грязной луже посреди двора, а справа, в заборе из штакетника был большой проем, и через этот проем спешили в соседний двор все «добровольно»-принудительные зрители этого судебного заседания: там, в соседнем дворе, на мокром столе для настольного тенниса стояла батарея водочных бутылок и раскрытые банки рыбных консервов. Каюсь, я, конечно, грешно подумал, что Акимов должен быть там, где водка, и поспешил туда. Но Сереги не было и там, и я запаниковал – неужели его арестовали? Но в таком случае схватили бы и нас, ведь два десятка ментов видели нас с ним машине. А мы совершенно беспрепятственно пересекли двор и вышли все в тот же Серебрянический переулок, где по-прежнему – под дождем и мелким снегом – толпа друзей подсудимых дискутировала с ментами, гэбистами и полупьяным гегемоном. Задушевный мат оглашал старый московский переулок.

Особенно усердствовал один из «народных представителей» – в очках, с доверительным испитым лицом, он громко, на весь переулок обещал какому-то бородачу из своих оппонентов: «Мы вас всех побреем!» И эта шутка была встречена хохотом всех остальных полупьяных представителей «пролетарьята».

Впрочем, и оппоненты за словом в карман не лезли. Совсем юная девушка громко декламировала «наше все»:

А бородач, которого пьяный гегемон обещал побрить, громко возмущался:

– Это изобретение советской власти – судить как хулиганов и уголовников, не согласных с их режимом! Даже Николай Первый до этого не додумался, он декабристов называл «бунтовщиками». А они не Лобное место заняли, они всю Дворцовую площадь перекрыли!..

К сожалению, перед отправкой в прошлое мы с Аленой подписали контракт с агентством WTTA, World Time Travel Agency, Всемирное агентство путешествий во времени, по которому ни при каких условиях мы не имеем права вмешиваться не только в ход исторических или политических событий, но даже в мелкие инциденты. Молча, опустив глаза, мы прошли сквозь толпу и вышли на Верхнюю Радищевскую. Было холодно, противная дождливая мряка облепила серые здания и густо висела в воздухе, как таежный гнус в Заполярье. Хотя перед отправкой сюда нам сказали, что с девятого по одиннадцатое октября в Москве будет +3 по Цельсию, и выдали китайские плащи, холодная сырость проникала и в них, мы зябли. Редкие прохожие с тяжелыми авоськами в руках и без них тоже шли, втянув головы и привычно наклонившись вперед.

– Пошли быстрей, – сказал я Алене. – На Солянке должны быть кафе.

Мы ускорили шаг, чтоб согреться и найти укромное место, откуда по emergency, экстренной связи можно связаться c две тысячи тридцать четвертым годом, с WTTA.

Но и на Солянке не было ни одного кафе! Магазин «Канцтовары» был, сберкасса была, обувной – был, и даже «Гастроном» с муляжными продуктами в пыльных витринах тоже был на углу улицы Забелина. Только за углом этой улицы мы нашли «Пельменную», где от жадности я заказал сразу три порции пельменей на двоих и чайник чая. Но чайниками, оказывается, чай тогда не подавали («Вам тут не чайхана! – сказала толстая продавщица в сером, нет, в серо-буром застиранном халате. – С чего это я вам буду чайники подавать?» И небрежно смахнула в ящик под кассой мой новенький советский рубль, «забыв» дать сдачу – 16 копеек). Так что чай мы получили в граненых стаканах, и он был слегка теплый – не согреешься. Зато пельмени были горячие, ничего не скажешь. Но откусив первый из них, Алена сделала такое лицо! И тут же выложила этот пельмень изо рта в ладошку.

– Извините…

Я понял, что кормить ее можно только в «Национале», «Метрополе» или…

– Пошли! – сказал я решительно и, оставив и чай, и три порции пельменей, под руку вывел ее на улицу. Стоянка такси была совсем рядом, у входа в Ильинский сквер. Мы сели в белую «Волгу» с «шашечками», водитель тут же включил счетчик, я сказал:

– Дом кино на Васильевской.

– Он на Второй Брестской, – поправил меня водитель.

– А нам к входу с Васильевской, тринадцать.

– Значит, в ресторан, – сказал водитель и тронул машину.

Алена, конечно, во все свои васильковые глаза смотрела по сторонам и, отбросив капюшон китайского плаща, крутила огненно-рыжей головой. Но я взял ее за руку:

– Налево, смотри налево…

– А что там? – шепотом спросила она.

– А там у нас Центральный Комитет! Он какое здание занимають! Повкило́метра! – вместо меня ответил ей водитель и бросил мне через плечо: – Приезжая?

– Ну да… – сказал я, дивясь, как близко друг от друга всевластный ЦК КПСС и толпа диссидентов в Серебряническом переулке.

– Я сразу понял, – самодовольно сказал водитель. – Я приезжих враз секу. Она с Литвы, поди?

– Нет, русская, – ответил я на случай, если он вдруг заговорит с ней по-литовски.

– Да? – сказал он почти разочарованно. – Гм… А рыжая, как литовка. А от тут у нас, справа ЦК ВЛКСМ!

– А вы с Украины, – уверенно сказал я, поймав его «от тут». – Звидкыля будэтэ?

– Так с Полтавщины, – легко признался он. – Тилькы давно, з армии у Москве зостався… А тут в нас КГБ и памятник Дзержинскому, бачитэ?

Алена вздрогнула и даже рот открыла, увидев огромный серый памятник Дзержинского на площади перед зданием Комитета государственной безопасности, украшенным пятиэтажными вертикальными кумачовыми транспарантами «СЛАВА КПСС!», «КГБ – ЩИТ И МЕЧ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ» и «НАРОД И ПАРТИЯ ЕДИНЫ». Точно такие же транспаранты, только горизонтальные и с призывами ударным трудом встретить 61-ю годовщину Октября, висели вдоль всего фасада «Детского мира», а у его центрального входа, на гранитных ступеньках и дальше вдоль тротуара тянулась длинная темная очередь – наверное, за финским или польским детским бельем.

Так мы и ехали – с Лубянки, ой, простите, с улицы Дзержинского на Кузнецкий Мост, потом – Столешников переулок и, наконец, на Тверскую, то есть на улицу Горького. Водитель с явным удовольствием «балакав на украинской мови», а я демонстрировал свой небольшой запас украинских слов, усвоенных во время киносъемок во Львове. И хотя улица Горького тоже была залеплена призывами «МИРУ – МИР!», «УХОДЯ, ГАСИТЕ СВЕТ!» и «ВЫПОЛНИМ ПЯТИЛЕТКУ В ЧЕТЫРЕ ГОДА!», а также гигантскими портретами Брежнева, Косыгина, Устинова, Суслова и всех остальных членов Политбюро, Алена здесь как-то успокоилась. Зато я напрягся, когда на площади Маяковского водитель вдруг сделал крутой левый поворот – я чуть было не крикнул ему «Куда?!» и лишь в последний миг заметил на углу Горького и Большой Садовой будку-стакан с милиционером и светофор с зеленой стрелкой. Оказывается, в те годы на площади Маяковского был левый поворот!