Лобное место. Роман с будущим - Страница 13

Неужели меня не станет, а здесь всё будет так же, как сейчас? Эти деревья будут стоять, как стоят, малыши подрастут и будут гонять на великах, а девушки будут катать детские коляски, и никто даже не заметит моего исчезновения… Есть я или нет, был я или не был, написал я пять романов или двадцать пять, слушал я советы Шахиджаняна или обходился своими силами – природе и миру это совершенно безразлично. Земля не вздрогнет от моей кончины, мир не рухнет, солнце не сойдет со своей орбиты и 45-й трамвай, который идет мимо нашего парка, не только не сойдет с рельс, но даже не остановится! Нет, я не тщеславный маньяк, я не хочу, чтобы с моей смертью наступил конец света или произошли какие-то бедствия и цунами, но с другой стороны, разве нельзя хоть на секунду остановить трамвай и объявить: «Товарищи пассажиры! Только что нас покинул и ушел из жизни…» И чтобы на танцплощадке в парке «Сокольники» на минуту выключили «ламбаду», пенсионерки перестали танцевать и всплеснули руками: «Ой! Этот рыжий? Как жалко! Он же только вчера тут гулял!..» Как говорил великий Геннадий Шпаликов – «Страна не зарыдает обо мне, но обо мне товарищи заплачут».

Но заплачут ли?

Пока что я в одиночестве брел по «Тропе здоровья» и жалел самого себя так, как будто я уже умер.

Звонок мобильного вернул меня к жизни. Я сел на пустую скамью, достал из кармана айфон, увидел на экране «Тимур Закоев» и вдруг подумал: а откуда он звонит? Из Будущего?

Но он, конечно, звонил не оттуда. Хотя если там умеют телепортироваться в прошлое, то почему бы им не звонить нам оттуда по телефону? Представляете, вам десять или двенадцать лет, утром вы собираете ранец в школу, и вдруг звонок: «Алло! Это твоя внучка, сколько будет корень квадратный из трехсот двадцати?» Или еще лучше – вам шестнадцать и вдруг звонок: «Алло, Володя, это твой правнук. Сегодня вечером ты встречаешься с Людой, но имей в виду – у нее…»

Закоев прервал мои фантазии.

– Антон, и в чем дело? Ви пачему не на съемке? – сказал он жестким кавказским тоном.

Конечно, моим первым желанием было тут же поставить его на место. Ни как редактор, ни как автор сценария я не обязан целыми днями торчать на съемочной площадке. Но тут я вспомнил о будущем вознесении Закоева в кинематографические олигархи и на всякий случай сдержал себя:

– А что случилось, дорогой?

Назовите любого кавказца дорогим, и он немедленно спрячет кинжал и гонор.

– У Верховского не идет сцена с Бездомным, – как-то даже интимно-доверительно тут же сказал Тимур. – Он приказал достать тебя из-под земли. Куда мне прислать машину?

– Из-под земли ты меня потом достанешь, – мрачно ответил я. – Парк «Сокольники», центральный вход.

И в сердцах дал отбой. Что за ё-моё?! То Акимов меня хоронит, то Верховский требует «из-под земли»…

Мысленно выругавшись, я встал со скамейки и пошел по аллее к центральному выходу из парка. Толстая шестилетняя девочка в нелепом желтом комбинезоне и с веревочками в рыжих косичках неуклюже, как кукла, расставив руки, катила мне навстречу на роликовых коньках.

– Алёна, стой! Алёна! – кричала издали ее бабушка, но толстая девочка не могла ни повернуть, ни остановиться и – я видел – собиралась рухнуть носом в клумбу с ромашками.

Я расставил руки и поймал ее в самый последний момент.

– Ой! Спасибо, дядя! – сказала она и подняла на меня свои испуганные васильковые глазки с крупными, как крыжовник, слезами.

Тут набежала ее бабка, остроносая и худая, как метла, я с рук на руки передал ей эту толстушку и пошел дальше, унося в душе ее васильковые, со слезами глаза и ее испуганный голосок: «Ой! Спасибо, дядя!»

Сцена у Верховского «не шла», потому что Бездомного, которого гениально мог бы сыграть Куравлев или в крайнем случае Дюжев, играл Киншутов. Почему нужно было на роль поэта-«валенка» брать толстяка Киншутова из «Comedy club», я не знаю. Да, у «Comedy club» высокий рейтинг, но это не значит, что все его участники настоящие актеры. И теперь Киншутов не мог целиком произнести в кадре ни одного монолога Ивана Бездомного, хотя для любого настоящего актера сыграть психа – одно удовольствие. А этот просто не держал текст. «Дура! – кричит Бездомный в ресторане “Дома Грибоедова” какой-то женщине. – При чем тут Вульф? Вульф ни в чем не виноват! Во-во… Нет! Так не вспомню! Ну вот что, граждане: звоните сейчас же в милицию, чтобы выслали пять мотоциклетов с пулеметами, профессора ловить! Да не забудьте сказать, что с ним еще двое: какой-то длинный, клетчатый… пенсне треснуло… и кот черный, жирный. А я пока что обыщу Грибоедова… Я чую, что он здесь!»

Ну что? Это трудный текст? Это «быть или не быть» Шекспира? В конце концов, если актер не может целиком сказать текст в одном дубле, его можно снять по кускам, с разных точек. Но Верховский же у нас классик и перфекционист, ему нужно, чтобы все было идеально даже тогда, когда актер не может просто произнести слово «мотоциклетов». Ну не может, и всё, хоть тресни! Как доходит до этого слова, так запинается посреди него и гробит дубль. Актеры, игравшие окруживших Бездомного писателей в ресторане ЦДЛ-«Грибоедов», уже измаялись ждать хоть одного приличного дубля и вместе с потом стирали с лиц портретный грим, усы и приклеенные бороды.

– Антон, я вас прошу! – трагически сказал мне Верховский, едва я вошел в ЦДЛ. – Сделайте что-нибудь! Порежьте текст! Сократите!

Я ужаснулся:

– Вы хотите, чтобы я резал Булгакова??!

– Ну, а как быть? У нас смена горит! Мы бьемся уже два часа!

Я вспомнил гениальную сцену из фильма «Начало» Глеба Панфилова, где Инна Чурикова отказывается играть Жанну Д’Арк, потому что ей «руки мешают». Вот мешают руки, и всё! И что делает режиссер, которого гениально играет великий сценарист Юрий Клепиков? С криком «Пилу! Дайте пилу!» он бежит к реквизитору, хватает пилу-ножовку и возвращается к Чуриковой: «Какая больше мешает? Левая или правая?» Чурикова своими огромными глазами испуганно смотрит на эту пилу, тут же идет в кадр и гениально играет Жанну Д’Арк. Я вспомнил эту сцену, подошел к Закоеву и спросил интимно:

– У тебя есть нож?

– Ну, есть. А в чем дело? – испугался Тимур.

– Идем со мной. Держи руку в кармане, – и, взяв Тимура под локоть, подошел с ним к Киншутову, сказал негромко: – Сука, если ты сейчас же не прокатишь весь монолог как по маслу, мы тя зарежем! – И глазами показал на карман пиджака Закоева, в котором тот держал свою руку.

– Что-что? – выкатил глаза толстяк Киншутов.

– Иди в кадр, сука! – тихо приказал ему Закоев и повернулся к Верховскому: – Андрей Витольдович! Актер готов, можете начинать.

И что вы думаете? Едва Акимов включил камеру, как в первом же дубле Киншутов выпалил весь текст! Не гениально, конечно, но без запинки!

– Как вы это сделали? – изумленно спросил меня потом Верховский.

– Ну не резать же мне Булгакова, – сказал я скромно.

А Закоев вдруг обнял меня за плечо, отвел в сторону и сказал:

– Слушай, братан, у меня есть одна идея, хочу посоветоваться…

«Ну-ну, – подумал я. – Интересно…»

– Понимаешь, – продолжал он без всякого кавказского акцента, – у меня в Махачкале есть родственники с деньгами. С настоящими деньгами, понимаешь? Я им сказал: нефть когда-нибудь кончится, газ тоже когда-нибудь кончится. А телевидение никогда не кончится! Как ты думаешь, я правильно сказал?

Я убрал его руку со своего плеча:

– Ты хочешь на их деньги свою студию построить?

Он испуганно отпрянул и заморгал:

– Т-ты… ты откуда знаешь? Я еще никому…

Я перебил:

– Лучше где-нибудь за городом построй декорации Красной площади и центра Москвы. Весь мир будет там триллеры снимать.

Закоев сузил свои желтые глаза, и я буквально физически почувствовал, как у него в мозгу вспыхнули эти декорации и замелькали цифры их аренды для американских и европейских съемочных групп.

– Братан… ты гений! – медленно произнес он после паузы. – Нет, клянусь, мне еще во ВГИКе говорили, что ты гений…