ЛитПремьера: Современная малая проза - Страница 10

Максим влетел в дом весь в грязи и с заметно припухшей левой скулой. Его маленькие кулачки были судорожно сжаты, кожа на костяшках в нескольких местах содрана.

– Деда, де-да! – он хрипло дышал и никак не мог успокоиться. – Они… Они обозвали меня трусом. А потом сказали, что и ты… такой же. А когда я им сказал, что ты воевал, они… Они сказали, что ты, наверное, всю войну просидел в штабе. Писарем или…

– Так, – Ефим отложил в сторону «Витязя в тигровой шкуре», которого с удовольствием время от времени перечитывал, и пристально посмотрел на внука. – Сначала иди умойся, немного успокойся и приведи себя в порядок. А потом и поговорим. Да, ссадины не забудь йодом смазать.

Когда Максим, уже умывшийся и несколько успокоившийся после пережитого, вернулся в комнату, дедушка Ефим сидел, откинувшись на спинку своего любимого старого кожаного кресла, и ритмично постукивал пальцами по обложке книги.

– Ну вот, а теперь рассказывай!

– Понимаешь, дед, Ванька и Сашка с соседней улицы захотели залезть к Ермолаевым в сад и набрать вишен. А когда я им сказал, что это нехорошо, да и у них самих во дворе тоже вишни растут, они назвали меня трусом. Ну-у, и еще по-всякому… Потом они и про тебя сказали. Тут я уже не сдержался. Только их все же двое было, и они меня на год старше…

– Синяк на щеке максимум через неделю пройдет, да и ссадины на руках, – ласково улыбнулся старик. – Конечно, это не самый лучший способ убеждения в своей правоте, но…

– Так они же и тебя обзывали. И, вообще, если я не согласился лезть в чужой сад, значит, я – трус?

– Нет, конечно. Один известный писатель как-то сказал: «Мужчины дерутся только в двух случаях: за свою землю и любимую женщину. Во всех остальных случаях дерутся только петухи». Я не уверен, что это дословно, но смысл точно этот. Пройдет не так уж много лет, и ты станешь взрослым. И если кто-нибудь предложит тебе ограбить чужую квартиру или незнакомого человека, изнасиловать женщину, убить кого-то за деньги – я очень надеюсь, что ты откажешься. И те люди тоже будут, скорее всего, считать тебя трусом.

– Да ты что, деда, конечно откажусь…

– Подожди, не перебивай. Но, если ты не станешь защищать от хулиганов любимую девушку (да просто любого более слабого и беззащитного человека), если легко нарушишь данное слово, если готов будешь продать за деньги все… Я очень надеюсь, что сын моего сына и мой старший внук выберет правильную дорогу в жизни. И у тебя никогда не будет повода обвинить самого себя в трусости. Что же до людей… Мнением любого человека не следует пренебрегать, особенно тех, с кем ты дружишь, кому веришь. А вот бездумно следовать за толпой, претворять в жизнь чьи-то бредовые идеи… Это как раз и будет трусость. Ведь только шакалы нападают стаями, львы охотятся по одиночке.

Смелость не в том, чтобы в критическую минуту прыгнуть с обрыва в пропасть, покончив все счеты с жизнью, а как раз в том, чтобы удержать себя от этого шага, постаравшись преодолеть возникшие трудности. Так что сегодня ты не был трусом. И я этому очень рад.

Её нашли умершей в своей квартире. Тело пролежало не меньше недели, и вид трупа, покрытого зеленовато – черными пятнами, и тошнотворный сладковатый запах были ужасны.

Сколько времени к ней никто не заходил?

У неё никого не было?

Она была так одинока?

Почтальонша, приносившая пенсию, звонила несколько раз, но ей не открыли.

То же – на другой день, на третий.

Она сказала начальнице:

– Может быть, она уехала?

– Куда же она может уехать? Нет, я тут другое подозреваю! Да и пенсия, если успел получить – она твоя целиком. А если нет – полагается отдать лишь за те дни, что прожил. Как бы нам не опростоволоситься! Сколько дней, говоришь, она не открывает? Три дня подряд? И знает, что пенсию должны принести? Да они же эту пенсию – ой как ждут! Нет, тут неспроста. Надо милицию вызывать!

Обычная деревянная дверь, не обитая, не укрепленная, поддалась сразу. Понятыми пригласили соседок. Но зрелище оказалось – не для слабонервных. Простое бабье любопытство сменилось страхом: а вдруг и с тобой – такое? Умрёшь, всеми забытый…

Было очевидно, что её никто не убивал, не грабил. Да и что тут воровать?

Из всех углов смотрела бедность, везде зияла нищета.

И была одна странность: казалось, здесь жил старый холостяк. Всё было запущено, давно не проветривалось и не убиралось. Видно, что в углы, в шкафы, на полки годами никто не заглядывал.

Где же, на каком пятачке проходила её жизнь?

В кухне были в деле всего одна кастрюля и ковшик; один, с выцветшим рисунком, бокал и желтая, в мелких трещинках старости, тарелка. Ко всему остальному, как видно, просто не притрагивались.

В единственной комнате был такой же пятачок: на огромном старомодном письменном столе бумаги и тетради лежали строгими стопками, а в мраморной вазочке, каких нынче не найдешь даже в антикварных лавках, виднелись отточенные, грифелями вверх, карандаши. И стоял какой – то старый аппарат неизвестного назначения.

– Она кто была? Писательница?

– Писатель без читателей. Актриса.

– Без зрителей?

– Нет, она вправду была актрисой. Играла у самого Юрия Александровича!

– ?!

– Только – когда это было!..

– А кстати, сколько ей лет?

– Кстати, с этого надо было бы начинать! Где могут быть документы у такой особы? И откройте хоть форточку, тут задохнешься!

С улицы потянуло свежим морозным воздухом. На подоконнике, за тяжелыми пыльными выцветшими гардинами стояла обувная коробка фабрики «Скороход». Не здесь ли? Крышка была не очень пыльной. Сюда наведывались чаще, чем в другие углы. Может быть, хоть раз в месяц, получая пенсию? – Точно! Под крышкой гуськом, друг за дружкой, стояли паспорт, пенсионное удостоверение, далее шли чьи – то визитные карточки, явно не нынешнего даже десятилетия, такие же старые адресно – телефонные книжки, давно никому не нужные, даже хозяйке. И в черных пакетиках для фотобумаги – стопки фотографий.

Осколки ушедшей жизни…

В паспорте стояла неожиданная дата – 1920 год.

– Так ей – всего 57 лет? Нет, придется отправлять в морг, вызывать судмедэксперта. Какая же это естественная смерть, в 57 лет?

– А что? Вы подозреваете убийство? – округлили глаза соседки.

– Про убийство я не думаю. Но без вскрытия мы обходимся, когда старухам не меньше восьмидесяти.

– Вона сколько прожить надо, чтоб не резали.

– И кто ж её хоронить будет?

– А вот кто из вас знал про театр и про… Как его?

– Я знаю. Я – Сабурова Анна Михайловна. Из 43 квартиры.

– Так вот, Анна Михайловна, Вы бы и позвонили в театр.

– Тут телефона нет…

– Тут – ясное дело, что ничего нет! А у Вас в квартире?

– У меня? Телефон-то есть, но что я скажу?

– Всё, чему были свидетелем. А в протоколе Вы проходите как понятая.

Сабурова взглянула на соседок, как бы говоря: Подчиняюсь властям!

В театре ответили, что покойница уже несколько лет на пенсии, и до этого – давно ничего не играла. Впрочем, от участия в похоронах не отказались, коль уж больше некому… Пообещали прислать своего представителя.

Через три дня всё было кончено.

Ее отвезли на самое дальнее, непрестижное кладбище. Похороны были малолюдны до неприличия. За поминальным столом – деньги дал профком – народу все же набралось чуть больше: ехать ни в какую даль не надо, а собраться за общим столом у Анны Михайловны – у покойной было решительно негде – и покалякать за кутьей о бренности жизни, а потом и о своих соседских делах – разве плохо? И долг покойной отдали, и вечер провели. От театра пришел тот же представитель, а с ним – член профкома.