Литературоведческий журнал №40 / 2017 - Страница 21

Все это время они регулярно отправляли родителям письма, в которых сообщали о здоровье, поездках, встречах, впечатлениях от увиденных «примечательных» мест и т.д., а с 1756 г. – подневные записки («Журналы»), «своего рода коллективный дневник» (Г.А. Победимова)78. Одной из причин, по которой Г.А. Демидов «повелел» детям в дополнение к письмам отправлять на родину «Журналы», была, по мнению Г.А. Победимовой, его озабоченность состоянием родного языка у сыновей, особенно у младшего Петра (тот был отправлен в Ревель в десятилетнем возрасте). Разговорным русским языком братья пользовались в своем кругу, а вот с письменным стали возникать проблемы. Отец пенял сыну на «стиль», а тот в ответ обещал «почаще повторять в русском как писать и читать» и просил выслать ему новые «пописи» (прописи), так как старые обветшали79.

Обращает на себя внимание стилистическая эволюция писем братьев Демидовых. Поначалу они изобилуют церковнославянскими книжными оборотами, словно списанными с тогдашних «Письмовников», но постепенно живой, разговорный язык проникает в них все больше, также, впрочем, как германизмы и галлицизмы. Язык, как и вера, от которой братья и не думали отступать, вовремя поздравляя родителей с православными праздниками, рассказывая о том, как они молились, «читали проповеди» (правда, чаще всего «про себя»), о христианских святынях и т.п., безусловно, способствовали сохранению их национальной самоидентификации в иноязычном и иноверном окружении на протяжении десятилетних странствий по Европе. К тому же подневные, вплоть до часов, записи должны были приучить детей к систематическому труду80.

На смену средневековому типу паломника по Святым местам приходит получивший широкое отражение в русской литературе (в первую очередь, в литературе путешествий) тип дворянина, путешествующего по европейским культурным центрам. Разумеется, этот тип менялся во времени и по своему «внутреннему содержанию». Верхнюю и нижнюю границы изменений можно обозначить с помощью двух известных примеров. «Я могу сказать, – признавался не без самодовольства граф А.Р. Воронцов в “Записках” (1758), – что <…> отъезд во Францию имел большое влияние на склад моего ума, так как способствовал моему умственному развитию»81. Нельзя тут не вспомнить и сатирическую «ведомость» из новиковского «Трутня» (1769) о «молодом российском поросенке, который ездил по чужим землям для просвещения своего разума и который, объездив с пользою, возвратился уже совершенною свиньею»82. Едва ли последняя инвектива не отталкивалась от знаменитого пассажа о путешествиях из «Эмиля» Ж.-Ж. Руссо: «Путешествия содействуют развитию наших природных наклонностей и приводят к тому, что человек окончательно становится на путь добра или на путь зла…» и т.д.83

Этот процесс прямо обусловливался и широким встречным влиянием европейской цивилизации на национальные основы культурно-бытовой жизни России (иностранные учителя и гувернеры и т.п.), осуществлявшимся, начиная с петровского времени, под постоянным государственным контролем (преимущественно в сфере идеологии) и известными акциями в бытовой области: взять хотя бы не прекратившуюся и в XIX в. борьбу против русской национальной одежды, насильственное брадобритие и т.д.84

В екатерининское время культурный (литературный) диалог между Россией и Францией, «ставшей символом всей Европы» (Е.П. Гречаная), развивается до такой степени, что «Послание к Нинон Лакло» (1774), сочиненное на французском языке графом А.П. Шуваловым, приписывается «всем Парижем» Вольтеру и тот вынужден, отрицая свое авторство, его опубликовать во второй раз, назвав имя русского поэта («le Comte de Shwalo»)85. Труды князя А.М. Белосельского (с 1779 г. Белосельский-Белозерский), например, его эссе об итальянской музыке, рецензируются в ведущих парижских журналах («Journal encyclopédique», 1778) и т.п. Русские аристократы86 становятся полноправными членами «Республики словесности», состоят в дружеских отношениях и переписке с Вольтером, Ж.-Ф. Лагарпом, Ж.-Ф. Мармонтелем, Бомарше, Э.-Д. де Парни, Ж.-А. Бернарденом де Сен-Пьером (двоюродный дядя А.П. Шувалова, И.И. Шувалов, как известно, был корреспондентом Вольтера, Гельвеция, Дидро, Д’Аламбера) и др. Разумеется, все это опирается на жизненную практику путешествий (А.П. Шувалов посещает Францию в 1756–1758, 1764–1766 и 1777–1781 гг., дипломат А.М. Белосельский в 1768–1778 гг. побывал в Англии, Германии, Франции, Италии, в 1779–1780 гг. опять в Германии и Италии). Добавим, что «европейское образование» граф А.П. Шувалов получил под руководством гувернера П.-Л. Леруа, члена С.-Петербургской академии наук, французского поэта, а князь А.М. Белосельский учился у бывшего иезуита, французского литератора, члена Прусской академии и секретаря Фридриха Великого Д. Тьебо.

Подобные поездки русских аристократов в Западную Европу87 оставили след и в литературе путешествий, но преимущественно на французском языке. Так, барон (с 1760 г. граф) А.С. Строганов (потомок знаменитых солепромышленников, основателей железоделательных и медеплавильных заводов на Урале, «именитых людей» Строгановых) в 1752 г. с разрешения отца отправился за границу завершать образование в Женевском университете (среди его домашних учителей в России были в основном преподаватели Сухопутного шляхетского корпуса), где в течение двух лет слушал лекции, познакомился с Вольтером, а в 1753 г. написал «Lettre à un Ami sur les Voyages» («Письмо другу о путешествиях») и «Lettre à un Ami sur la manière de voyager utilement» («Письмо другу о способе путешествовать с пользой»), оставшиеся неопубликованными88. В 1754 г. он отправился в Италию, потом во Францию, заезжал еще раз в Женеву, в 1856 г. – он в Париже, а в 1857 г. вернулся в Россию. Все это время он вел путевой дневник по-французски (не опубликован) и одновременно отправлял письма отцу С.Г. Строганову на русском89. Исследователи (Е.П. Гречаная и др.) отмечают содержательную близость писем и дневника. В письмах (из Данцига, Берлина, Женевы и т.д.) А.С. Строганов, как и полагается по законам жанра, последовательно излагал хронику учебных занятий, сообщал о покупке живописных полотен и произведений прикладного искусства, различных «курьозностей» (именно тогда закладывалась первоначальная основа его знаменитых коллекций), рассказывал о разнообразных достопримечательностях, редкостях и т.д. В том числе о греческой рукописи («антиквитете», «манускрипте») – «Путешествии Иеремии, патриарха Константинопольского, в Москву» (в письме из Турина от 21 сентября 1754 г.). Тут необходим комментарий90.

Иеримия II (Транос) – один из участников учреждения Патриаршества на Руси, Константинопольский патриарх (1572–1579, 1580–1584, 1587–1595) совершил в 1588–1589 гг. поездку на Русь. В числе источников о визите Иеремии II (официальные греческие грамоты, русские записи в Греческой посольской книге, статья «О пришествии на Москву <…> Иеремии, патриарха Царяграда» и др.) греческая рукопись из собрания библиотеки тогдашней столицы Сардинского королевства не упоминается91.

Во время второго пребывания за границей в 1771–1779 гг. русский путешественник стал весьма популярной фигурой в парижских литературных (встречается с Д. Дидро и др.) и аристократических салонах, принимался при королевском дворе в Версале и т.д. Отметим, что Д.И. Фонвизин был знаком с А.П. Шуваловым и А.С. Строгановым: оба присутствовали на авторском чтении «Бригадира» у П.И. Панина в 1769 г. В «Чистосердечном признании в делах моих и помышлениях» Фонвизин писал о А.С. Строганове, что тот «всю жизнь свою посвятил единой добродетели» и, вероятно, неоднократно общался с ним в Париже (например, 21 февраля / 4 марта 1778 г.)92.