Литературоведческий журнал №40 / 2017 - Страница 19

В этом смысле весьма характерно «Хождение в Святую землю московского священника Иоанна Лукьянова» – выдающийся памятник русской паломнической литературы, приходящийся на Петровскую эпоху (1701–1703), тесно связанный с старообрядческой культурной традицией и принадлежащий «школе протопопа Аввакума»55. С другой стороны, не менее характерен и тот факт, что при заключении мирного договора России с Турцией от 3 июля 1700 г. в его текст была внесена специальная (12) статья, в которой говорилось: «Московского народа мирянам и инокам иметь вольное употребление ходить во святый град Иерусалим и посещать места, достойные посещения, а от таких посещений ради приходящих ни во Иерусалиме, и нигде дань, или гарач, или пескеш, да не испросится, ни за надобную проезжую грамоту деньги да не вымогаются»56. Таким образом, Петр, «демонстративно» поддерживая и как бы «освящая» своим царским авторитетом «паломничества» на Запад, не забывал оказывать по меньшей мере дипломатическую поддержку традиционным паломничествам на Ближний Восток.

Другое дело, что две основные линии развития русской литературы путешествий в Новое время начинают активно взаимодействовать, по крайней мере влияние «Запада» на «Восток» здесь очевидно. Это приводит к определенной трансформации паломнического жанра, прежде всего в смысле расширения маршрутов. Так, В.Г. Григорович-Барский начинает в 1724 г. странствования по святым местам, продлившиеся около 24 лет, с посещения христианских святынь Западной Европы: Бари, Рим и т.д. И уже затем следуют традиционные Афон, Иерусалим, Синай и т.д.

Иногда Запад становится неожиданным и весьма парадоксальным посредником для возвращения русской литературы путешествий к традиционному паломническому маршруту на Святую Землю. Правда, это будет происходить несколько позже. «Путешествие ко Святым местам в 1830 году» (СПб., 1832) А.Н. Муравьёва имело, как известно, большой успех и было сразу же переиздано в 1833 и 1835 гг., а затем в 1840 и 1848 гг. Для критики и многих современников не было никаких сомнений: у нас появился свой «русский Шатобриан», следующий по стопам автора знаменитого «Путешествия из Парижа в Иерусалим… и обратно из Иерусалима в Париж» (1811).

Сам Муравьёв, все более осознавая значительность такого успеха, не только для себя как современного писателя, но и для будущих путей развития отечественной словесности, торопится «закрепить» свое произведение и в определенной национальной литературной и культурной традиции, хотя отрицать очевидного влияния шатобриановского путешествия никогда и не пытался. Так, в третьем издании «Путешествия ко Святым местам в 1830 году» в качестве вступительной статьи появился обстоятельный «Обзор русских путешествий в Святую Землю». В нем рассматривалось около полутора десятков произведений русской паломнической литературы (XII–XIX), от «Хождения» игумена Даниила до «Русских поклонников» Д.В. Дашкова. Древнерусские хождения Муравьёв цитировал и пересказывал либо по немногочисленным в то время публикациям, либо по рукописям.

Стоит подчеркнуть, что и вполне светские, «образовательные», «деловые» путешествия по Западной Европе, по крайней мере петровского времени (Неизвестной особы, П.А. Толстого и др.), вполне органично включали традиционный паломнический элемент: посещение и молитва на гробнице св. Николая в Бари, поклонение «дому Богородицы» в Лоретто и т.п.57 К тому же паломническую линию развития русской литературы путешествий никак нельзя считать «реликтовой» или «тупиковой». Именно на этом пути были созданы выдающиеся произведения, некоторые из них мы уже назвали (В.Г. Григоровича-Барского и др.). «Сказание о странствии и путешествии…» инока Парфения (Агеева) (1855), например, было оценено А.А. Григорьевым, И.С. Тургеневым, Н.М. Дружининым, М.Е. Салтыковым-Щедриным, Н.Г. Чернышевским, Ф.М. Достоевским, Л.Н. Толстым и др. как одно из крупнейших явлений русской литературы XIX в.58

С точки зрения взаимодействия древнерусской и современной («новой») традиций (в данном случае языковых) в творчестве Н.М. Карамзина весьма характерна печатная история «Писем русского путешественника». Впервые они публиковались в «Московском журнале» в 1791–1792 гг. и в московском альманахе «Аглая» в 1794–1795 гг. Последнее прижизненное издание «Писем» – тома II–V «Сочинений Н.М. Карамзина» (М., 1820). Между этими публикациями было еще пять переизданий этого произведения. В.В. Сиповский выделял пять редакций «Писем»59, современный исследователь настаивает на семи: «Почти каждый раз Карамзин изменял текст – иногда это замена одного или нескольких слов, иногда переписывались несколько страниц, изменялся смысл»60. Особенно интересно, на наш взгляд, наблюдение исследователей, касающееся изменений, внесенных Карамзиным в текст «Писем» последних двух изданий и свидетельствующих о том, что «по мере работы над “Историей государства Российского” чувствительность Карамзина к славянизмам возрастает». «Не очень осведомленный в тонкостях церковнославянского языка в 1790–1800-х годах, он делается в 1810-х годах тонким знатоком стилистических возможностей этой языковой стихии <…> В этом смысле издание 1814 г. является этапным, отражая обратное воздействие опыта “Истории государства Российского” на стиль “Писем русского путешественника”, т.е. дополнение “нового слога” тонкими нюансами пользования церковнославянским языком»61. Можно сказать, что «Письма русского путешественника» сопровождали автора на протяжении почти всей его жизни, в той или иной степени отражая различные этапы творческой эволюции. Карамзин, вообще, нередко прибегал к жанровой форме «путешествий», что, конечно, свидетельствовало о ее популярности в эту эпоху. Еще 24 января 1786 г. начинающий писатель подал в московскую цензуру книгу «Жизнь и смерть Квата, или Путешествие развратного человека к вечной погибели» (сведений о публикации нет)62. Остается добавить, что первым, кто опубликовал (частично) «Хождение» игумена Даниила, был именно Н.М. Карамзин. В примечаниях к т. II, главе VI «Истории государства Российского» (том завершен в 1806, опубликован в 1818) он его отчасти пересказал, отчасти привел обширные выдержки: о короле «Балдвине», о чуде сошествия Св. Огня в Великую субботу и др.

Широко известно суждение В.О. Ключевского о том, что Петр I «искал на Западе техники, а не цивилизации»63. Это, конечно, не совсем так, ведь уже во время первого путешествия царь оценил не только прикладные знания, но, в частности, «значение науки и научных учреждений для всех сторон государственной жизни»64. В таком широком смысле и следует, вероятно, истолковывать знаменитую «образовательную» петровскую печать, появившуюся на его заграничных письмах: «Аз бо есмь в чину учимых и учащих мя требую». Здесь показателен пример с предисловием к «Морскому регламенту», в котором Петр сообщил о своем разочаровании в узкопрактической направленности голландского кораблестроения и о том, что для постижения его теоретических основ он вынужден был отправиться в Англию65. Стоит ли добавлять, что с Запада Петр вывез идею создания в России Академии наук, и даже успел определить основные параметры ее деятельности («сделать академию…» и т.д.), музеев и т.д.

В петровское время отправление дворянской молодежи (и не только) в образовательные заграничные командировки становится одной из важных сторон общегосударственной политики. Только в 1706–1711 гг. для обучения «навигацким наукам» в Западную Европу отправилось более 180 молодых дворян и простолюдинов. Подобные путешествия преследовали помимо прямой, конкретной цели (подготовка необходимых специалистов) и цель более глобального культурно-политического масштаба: перестройку традиционного дворянского уклада, кардинальное изменение прежней системы представлений, «европеизацию» всей этой системы и т.д.