Литературоведческий журнал №40 / 2017 - Страница 15

Совершенно безосновательными оказались и обвинения Карамзина в том, что он был якобы сторонником крепостничества. Писатель признавал, «что неволя крестьян и есть решительное зло», но при этом считал, что отпускать их на вольные хлеба в то время, когда они уже утратили «навык людей вольных» и обрели «навык рабов», не просто безответственно, но и преступно. Людей даже к свободе необходимо готовить и обучать, «а система наших винных откупов и страшные успехи пьянства служат ли к тому спасительным приготовлением?»34

Кстати, эта же претензия может быть предъявлена реформаторам – либералам и демократам России на рубеже XX–XXI вв. Они решили, что после краха тоталитарной системы будто бы нет никакой надобности людей, в массе своей обладающих исключительно опытом холопской, рабской жизни, учить не только навыкам свободы, но и навыкам демократии. В результате мы и имеем в наши дни то, что имеем.

Определяя роль, которую Карамзин действительно сыграл в истории русской общественной мысли и в истории русской литературы, не следует забывать, что он был одним из первых профессиональных российских литераторов. В своей деятельности он совмещал творчество писателя с работой переводчика, издателя, редактора, публициста, литературного критика, историка и политолога. Этим и определялось его место в качестве общественного деятеля, надолго обусловив отношение российской аудитории к творчеству отечественных писателей не только как к искусству, к словесности, но и как к особой разновидности общественной деятельности. Благодаря его усилиям литературный труд приобрел в стране довольно высокий социальный статус. Читающая публика стала воспринимать писателей если и не вполне властителями дум или идеологами – «рупорами идей», то, без всякого сомнения, – выразителями определенной части общественного мнения.

Что же касается собственно художественного творчества Карамзина, его беллетристики, то представляется, что наступило время для всестороннего ее научного переосмысления. Карамзин был, безусловно, великим гуманистом в среде, резко враждебной гуманистическим идеям и ценностям. У нас нет ни малейших оснований сомневаться в объективности слов Герцена: «Влияние Карамзина на литературу можно сравнить с влиянием Екатерины на общество: он сделал литературу гуманною»35.

Кроме того, и для истории литературы это не менее важно, Карамзин превратил русскую прозу в область непрестанных поисков новых эстетических идей. Он был выдающимся литературным экспериментатором, и русские писатели XIX в. это превосходно понимали и высоко ценили. Они очень хорошо знали тексты Карамзина и буквально разобрали их на цитаты.

Пушкин мог и не подозревать, что неоднократно использовавшееся им слово «промышленность» впервые в русском языке появилось в переводах Карамзина как понятие, эквивалентное французскому и английскому понятию «индустрия». Но вот откуда взялся в его оде «Вольность» фразеологический оборот «друг человечества», юный «певец Руслана и Людмилы» не мог не знать, поскольку это фразеологическое единство было центральной категорией в мировоззрении Карамзина и потому весьма часто фигурировало в его сочинениях.

Знаменитое пушкинское «народ безмолвствует», столь многозначно (то ли грозно, то ли с чувством глубочайшего разочарования) прозвучавшее в «Борисе Годунове», конечно же, – цитата из «Марфы-посадницы»: «Народ пока безмолвствует». Из этой же повести Пушкин заимствовал и древнее славянское имя «Ратьмир», слегка обасурманив его или онемечив в своем «Ратмире».

Но более всего, по-видимому, Пушкина впечатлила повесть «Наталья, боярская дочь». Он не только обыграл ее фабулу в двух собственных вариациях – «Метель» и «Станционный смотритель», но и увековечил бессмертными стихами «Евгения Онегина» сцену любви с первого взгляда из этой повести в том виде, в котором она впервые была создана Карамзиным («…блестящий, проницательный взор его встретился с ее взором. Наталья в одну секунду вся закраснелась, и сердце ее, затрепетав сильно, сказало ей: «Вот он!») Сравните:

Заслуживает внимания также тот факт, что Пушкин сборник своих рассказов и новелл назвал «Повести Белкина», следуя, по всей видимости, примеру Карамзина, который все художественные прозаические произведения, выходившие из-под его пера, даже самые короткие, называл «повестями». Таким образом, он явно подчеркивал, что нарративный, повествовательный принцип изложения выступает в них в качестве доминанты.

В «Повестях Белкина», конечно же, гораздо больше непосредственного изобразительного материала, чем во всех повестях Карамзина, но тем не менее и в рассказах Пушкина повествовательное, сказовое начало играет существенную роль. Именно в нем особо ощутимо влияние поэтики Карамзина: темпа и ритмов, свойственных его манере вести нить рассказа, приемов, с помощью которых читатель вдруг отрывается от сюжета и напрямую сталкивается с присутствием автора, комментирующего свое собственное изложение и т.д. Пушкинская проза впитала в себя многие находки, если и не всю традицию Карамзина-прозаика целиком. Поэтому необходимость тщательно выявить и научно осмыслить этот «карамзинский слой» в творчестве Пушкина – задача фундаментального компаративистского исследования.

В романе Лермонтова «Вадим» также ощущается влияние поэтики Карамзина. Только, в отличие от Пушкина, автора этого романа мало интересовали просветительский рационализм и универсальная, всепоглощающая гуманность их общего учителя. Напротив, основное внимание Лермонтова привлекали как раз те случаи, когда сознание Карамзина утрачивало контроль не только над реальностью, но и над миром собственных ощущений и чувств. Это те самые моменты, когда «сон разума порождает чудовищ» – ночные кошмары, иррациональные мрачные настроения, почти готические сюжеты с элементами таинственности, а то и мистики.

Воображение Лермонтова с детских лет с готовностью создавало схожие образы и фантазии, что и позволило ему увидеть в Карамзине родственную душу. Однако из этой точки сходства их мироощущение развивалось в совершенно разных, практически в диаметрально противоположных направлениях. Карамзин, как и подавляющее большинство людей, старался не концентрироваться на ночных кошмарах. Он предпочитал ясность солнечного дня, психическую уравновешенность и реальность здравомыслия, полагая, что любые приступы иррационализма – это нарушения нормы, вызываемые самыми разными причинами, как индивидуального, так и общего порядка. Обусловливаются эти нарушения, по мысли Карамзина, прежде всего конфликтом между голосом разума и древним инстинктом неуправляемых страстей. Основная отличительная особенность современного, цивилизованного человека – это интеллектуальная самодисциплина, умение держать себя в руках и управлять собою с помощью доводов рассудка.

Лермонтов, напротив, в сбоях рациональности видел истинную сущность человеческой природы. Он всматривался в эти ночные кошмары, в приступы злобы, овладевающие людьми, в безумную логику иррационального, самоубийственного их страха перед жизнью и смертью, очень похожего на паранойю, в их одержимость какой-то одной идеей или страстью, в их жажду самоутверждения собственного «я» во чтобы то ни стало, напоминающую хроническую, хотя и вялотекущую манию. Он постоянно отслеживал эти процессы, подобно тому как опытный вулканолог вглядывается в лаву, кипящую в глубине кратера, желая постичь ее законы и понимая, что это – одна из тайн мироздания. И его нимало не беспокоил тот факт, что большинство людей стараются вообще не думать о том, что вся наша рациональная культура – лишь иллюзия, тонкая пленка, которая, как хрупкая земная кора, плавающая на лаве, сугубо сиюминутно, только временно и не очень эффективно защищает человечество от первозданного хаоса его собственных страстей. Карамзин представлялся ему одним из тех немногих людей, кто, по крайней мере, был в курсе существования иной, высшей реальности бытия.