Литературоведческий журнал №40 / 2017 - Страница 12

К трагедии привело нарушение героиней «Сиерры-Морены» (1795) Эльвирой «священного и торжественного» обета «не любить в другой раз», какой она дает, получив известие о гибели ее жениха «в волнах моря». Она отозвалась на «страстную любовь» пришельца, пораженного ее красотой, и согласилась стать его супругой. Но ее первая любовь – Алонзо – не погиб, и в тот момент, когда священник уже готов был связать ее брачными узами с пришельцем, появился в храме. «Вероломная! – сказал он Эльвире. – Ты клялась быть вечно моею и забыла свою клятву! Я клялся любить тебя до гроба: умираю… и люблю!» С этими словами он вонзил кинжал в грудь свою и пал мертвый на помост храма. «Небо страшно наказало клятвопреступницу, – промолвила, придя в себя, Эльвира, – я убийца Алонзова!» Она «погребла несчастного Алонзо на том месте, где оплакивала некогда мнимую смерть его, и заключилась в строжайшем из женских монастырей». Наказан был и ставший невольно причиной этой трагедии пришелец, обреченный до конца дней своих хранить верность Эльвире, скитаться по земле в поисках «успокоения» своего и, найдя приют «в стране печального севера», жить там «в уединении и внимая бурям»…

Писатель рассматривает и другие повороты судьбы, когда кто-то к кому-то «прилепляется» либо навсегда, вызывая затем ответное чувство и в результате «прилепляя» к себе человека, в которого влюблен; либо временно. Последнее проявляется в ситуации «разборчивая невеста», когда о достоинствах людей судят по их знатности, богатству, внешности, поведению в обществе. Всё это будет основой «Юлии» (1796).

Более всего героиня любила «самое себя», а «к концу второго десятилетия жизни своей», приходит к выводу, что «надобно любить что-нибудь кроме магической буквы – Я». Стала «с большим вниманием рассматривать многочисленную толпу своих искателей», останавливая свой взор то на «молодом Легкоуме», то на «статном Храброне», то на «забавном Пустослове» и т.д. «Наконец, глаза ее остановились на любезном Арисе», который «смотрел на нее издали, не вздыхал, не клал руки на сердце с томным видом; одним словом, не думал представлять картинного любовника: но Юлия знала, что он любил ее страстно».

Она уже готова отдать ему руку и сердце, но тут появляется «молодой князь N*, любимец природы и счастия, которые осыпали его всеми блестящими дарами своими; знатный, богатый, прекрасный собою» и очень красноречивый. Арис забыт…

Юлия всей душой «прилепилась» к князю, думая, что он просто «не может жить без нее». Но князь не хочет менять «огненного Амура на холодного Гименея», думая только о свободной любви, в чем открыто признается, посылая ей «письмецо»: «Сердце не знает законов и перестает любить когда захочет… Вы не хотите любить по-моему, любить только для удовольствия любви, любить пока любишь: итак – простите!»

Поначалу Юлия упала в обморок, затем «прокляла» мужчин, а через две недели, когда к ней приехал Арис, «подумала… и велела его пустить». Любовь Ариса на этот раз «тронула ее душу» и если не вызвала ответного чувства, то, по крайней мере, снова расположила к нему Юлию. Они поженились и «удалились в деревню». Юлия «была чувствительна к его нежности, и сердца их сливались в тихих восторгах».

Наступила зима, они вернулись в город. Юлия признавалась Арису, что «городские забавы и разнообразие предметов еще более оживляют нашу любовь». И тут вновь, как змей-искуситель, появляется князь N*. Арис опять забыт, а князь целует ей руки и говорит: «Ты меня любишь, и я должен умереть в твоих объятиях! Юлия! тебе ли иметь предрассуждения? Следуй влечению своего сердца; следуй…» И вот уже Арис пишет ей письмо, давая ей «вольную»: «Права супружества несносны, когда любовь не освещает их. Юлия – прости! Вы свободны! забудьте, что у вас был супруг…»

В этот момент Юлия начинает понимать, на что она променяла любовь, постоянство и верность Ариса. «Туман рассеялся и я презираю себя!» – воскликнула она и бросает в лицо князю: «Обманывайте других женщин, смейтесь над ними, слабыми; только прошу забыть, оставить меня навсегда».

Узнав, что Арис уехал неизвестно куда, «сама немедленно оставила город и удалилась в деревню».

Чуть-чуть не став «новою Аспазиею, новою Лаисою, Юлия, – пишет Карамзин, – сделалась вдруг ангелом непорочности… посвятила жизнь свою памяти любезного супруга» и воспитанию рожденного от него сына. И просит Небеса: пусть Арис «возвратится хотя на минуту; хотя для того, чтобы видеть нашего сына!» Небеса увидели, что Юлия готова «теперь загладить перед ним вину свою!», услышали ее просьбу, и Арис возвращается, чтобы уже никогда не разлучаться. Живут они в деревне, «живут как нежнейшие любовники, и свет для них не существует», и если, замечает Карамзин, «могут не соглашаться в разных мнениях, но в том они согласны, что удовольствие счастливых супругов и родителей есть первое из всех земных удовольствий».

Последним обращением Карамзина к художественной прозе будет «Рыцарь нашего времени» (1802) – «романическая история» жизни молодого человека, написанная в игривой манере, с легкой усмешкой, в духе «Гаргантюа и Пантагрюэля» Ф. Рабле.

Начинается она, как и положено, с информации о будущих родителях «рыцаря», затем шаг за шагом прослеживается его жизнь до достижения им 11-летнего возраста и обрывается повествование, когда обнаруживается «естественное» влечение подростка к его «второй» матери. Уличенный в том, что подсматривал за ней, когда она купалась в реке, он, взглянув на нее, «закраснелся… Она хотела улыбнуться и также закраснелась… Графиня подала ему руку, и, когда он целовал ее с отменным жаром, она другою рукою тихонько драла его за ухо».

«Продолжения не было», – ставит на этом точку Карамзин, ничуть при этом не сомневаясь, что читатели, каждый по-своему допишет «романическую историю», которая с этого момента только и начиналась.

Двумя другими, созданными тогда же, произведениями писатель завершает исследование того, что бывает при «сильном прилеплении» к светской жизни («Исповедь», 1802), а также вообще при «прилеплениях», связанных как с эмоциональным, импульсивным, так и с рациональным, расчетливым отношением к жизни и соответствовавшим тому поведением («Чувствительный и холодный. Два характера», 1803), предвосхищая тем самым одно из направлений будущей «натуральной школы».

Статья посвящена переосмыслению той роли, которую сыграл Н.М. Карамзин в истории развития русской общественной мысли, а также в истории русской литературы XIX в. Эта переоценка обусловлена тем, что марксистская концепция творчества Карамзина, долгое время господствовавшая в русском литературоведении, в наши дни представляется уже не вполне объективной и явным образом устаревшей.

Ключевые слова: гуманизм, легитимизм, общественный прогресс, просветительский рационализм, нравственная эволюция, литературные влияния, заимствования, реминисценции.

Oleynik V.T. Karamzin and the history of the Russian literature in the 19-th century

Summary. This article deals with the problems of re-evaluation of the role which N.M. Karamzin has played in the literary history of Russia as well as in the history of Russian social and political thought.

Роль Карамзина в истории русской литературы в силу ее общепризнанности давно уже обрела статус установленной объективной истины. Он был если не вождем, то, во всяком случае, главой русского сентиментализма, который в значительной мере подготовил стремительный расцвет поэзии и прозы в России XIX в. «У Карамзина, мастера сюжетной повести, лирического очерка, психологического этюда, автобиографического романа, учились главным образом люди следующего поколения, начиная от А. Бестужева-Марлинского и продолжая Пушкиным, Лермонтовым и другими писателями 1830-х годов»21.