Литературная классика в соблазне экранизаций. Столетие перевоплощений - Страница 34

Бабушка, правда, спрашивала, нравственные книги или нет, потому что если книги безнравственные, так читать никак нельзя, легко можно дурному научиться. Ведь в них может быть описано, как молодые люди соблазняют благонравных девиц, как они, под предлогом того, что хотят их взять за себя, увозят их из дому родительского, как потом оставляют этих несчастных девиц на волю судьбы и они погибают самым плачевным образом. Бабушка и сама, оказывается, много таких книжек читала в свое время и все допрашивала внучку, нет ли в романах Вальтера Скотта каких-нибудь шашней? И не подложил ли Жилец в томики Пушкина, например, какую-нибудь любовную записочку? И не запихнул ли чего под переплет?

Но Жилец ничего такого не делал и обманом из родительского дома благонравную девицу увозить не стал. Он потихоньку просвещал ее, подталкивая к самостоятельному выбору и решению. Зачем увозить девиц? Ведь наступит день (или ночь), и девица явится сама и падет к его ногам. Выходило так, что книги, посланные Жильцом, особенно Пушкин, который ей больше всех понравился, да еще роман Вальтера Скотта «Айвенго» так вскружили голову благонравной Настеньке, так взволновали ее, что она перестала мечтать о китайском принце и стала до обморочной дрожи, до истерики мечтать о Жильце из мезонина и жаждать с ним встреч. Но он умело избегал свиданий наедине.

Надо сказать, что Жилец из Ливорно, как это можно догадаться по картине Висконти, «оставил мгновение за собой», допустив и страстные объятия, и счастливые слезы девушки, и любовные объяснения с обещаниями, именно поэтому Наталья не может его забыть. Правда, всего четыре ночи сверх назначенного ей года, она хранит верность Жильцу, а когда время истекает (или почти истекает), готова отдаться другой любви, надежной, той, что поблизости. Она не может сказать Мечтателю: «Но я другому отдана и буду век ему верна». Здесь верность не безусловная, а по ситуации. Жилец появился, и она тут же уходит от Мечтателя. Все зыбко, ненадежно, в хороший конец трудно поверить. Инфернальный Жан Маре побеждает земного Марчелло Мастрояни, который не понимает непонятного; победит он и всех прочих кинематографических Жильцов.

Оба режиссера – и итальянский, и русский – ничего не придумали сверх того, что есть в повести; Пырьев же вообще сознательно снимал картину как экранную иллюстрацию повести. В ней, правда, многовато наигрышей, актерской восторженности, нарочитой, слегка искусственной неприкаянности, перебор бредовых картинок, воображаемых Мечтателем, – как он спасает прекрасную даму, как побеждает на дуэли, как танцует на бале, как его все любят… «Я создаю в мечтах целые романы…»[120]

Лета, тепла, мягких сумерек в картине Пырьева совсем нет. А есть дождь, туман, пронизывающий ветер, сырость, серое небо в клочьях туч. Петербург летом выглядит в русской версии картины точно так же, как итальянское Ливорно зимой – те же мокрые тусклые набережные, те же фонари на горбатых мостках, темные плащи и пальто на героях, которым все время или зябко, или холодно, то же безнадежное настроение – которое, как уже было сказано, совсем не зависит от реального времени года и места действия. Русская версия разве что намного беспросветнее: в ней нет сцены ни с рок-н-роллом в кафе, ни уличных девушек, которые зазывают Мечтателя хорошо провести время, и, конечно, нет тоскливого послесловия со старым, сильно потрепанным, пьющим героем. Будущее одинокого итальянца видится не таким плачевным и печальным, как судьба русского героя.

Драма французского режиссера Робера Брессона «Четыре ночи мечтателя» («Quatre nuits d’un réveur»), снятая по повести Достоевского «Белые ночи»[121], тоже перенесена из Петербурга XIX века в Париж 1970-х годов. В Париже тоже есть река, пусть не Нева, а Сена, вдоль нее набережная, на ней фонари и скамейки. Здесь так же, как и в Ливорно, нет и не бывает белых ночей, а есть летние сумерки и теплые вечера, в один из которых молодой художник Жак (Гийом де Форет) случайно встречает девушку (Изабель Вайнгартен), которая приготовилась броситься с моста Пон-Нёф (Pont Neuf) через реку Сену и даже уже сняла свои туфельки.

Художник имеет обыкновение, бесцельно гуляя по городу, засматриваться на девушек, иногда идти за ними вслед, никогда не пытаясь познакомиться. Дома он день за днем записывает на магнитофон свою фантазию, всегда одну и ту же – замок в Венеции, в замке живет прекрасная дама со старым мужем, тем не менее он, Жак, и эта дама гуляют по парку, взявшись за руки, их любовь чиста и невинна. Часами художник лежит на кровати, наговаривая в диктофон один и тот же сюжет, но дальше прогулок по парку фантазия его не забредает. Иногда он вскакивает, хватает кисть, макает ее в масляные краски и пытается перенести свою мечту на огромное, как дверь, полотно: получаются крупные цветовые пятна вместо лиц и прихотливо изогнутые линии.

Появление в его жизни случайной знакомой (ее зовут Марта, она красива и печальна, живет с матерью на алименты отца, в их квартире сдается одна комната, обычно только мужчинам) заставляет художника включиться в действительность. Он уводит Марту с набережной, договаривается о встрече следующей ночью, на том же месте. Всего ночей будет четыре, ровно столько, сколько в повести, и история Марты такая же, как и у ее подруг по несчастью: тоже был Жилец (Морис Монноё), тоже давал ей читать книги, тоже, узнав, что он уезжает, она собрала сумку и пришла к нему в комнату со словами: «Мне тут скучно. Возьмите меня с собой».

А до этого в своей комнате перед зеркалом она долго разглядывала свое обнаженное тело и, видимо, осталась довольна. Жилец же, увидев Марту у себя, тоже сразу «все понял» – и «оставил мгновение за собой», начав без лишних слов прямо в кадре раздевать девушку. Так что на мосту Пон-Нёф Марта ожидает своего одноразового любовника, который год назад уехал в Америку, получив стипендию Иельского университета; она даже вышла к такси, которое увезло его в аэропорт. Но вот год прошел, а его все нет на условленном месте и в условленное время – может быть, он забыл ее или забыл про встречу.

Художнику впервые пришлось заняться не своими фантазиями, а чужой бедой. Их разговоры с Мартой немногословны, эмоции сдержанны, поведение лишено восторженности и экзальтации. Их лица почти неподвижны, движения лишены какой бы то ни было театральности, нет ни улыбок и почти не видно слез. К четвертой ночи, в отсутствие стипендиата Иельского университета (он такой же серьезный очкарик, как и в картине Пырьева, только на французский манер), молодые люди, художник и Марта, проникаются друг к другу доверием, готовы рискнуть и полюбить друг друга – ночной Париж, поющие на улицах студенты и набережная Сены располагают к любви.

Но и здесь, в этих прекрасных декорациях, прозвучат сакраментальные слова, которые произносят все девушки, попавшие в ситуацию Настеньки из повести: «Знаете ли, что мне пришло теперь в голову? Я вас обоих сравнила. Зачем он – не вы? Зачем он не такой, как вы? Он хуже вас, хоть я и люблю его больше вас… Конечно, я, может быть, не совсем еще его понимаю, не совсем его знаю. Знаете, я как будто всегда боялась его; он всегда был такой серьезный, такой как будто гордый. Конечно, я знаю, что это он только смотрит так, что в сердце его больше, чем в моем, нежности… Я помню, как он посмотрел на меня тогда, как я, помните, пришла к нему с узелком; но все-таки я его как-то слишком уважаю, а ведь это как будто бы мы и неровня?»[122]

Парижанка Марта произносит те же самые слова, выражая те же самые чувства: «Зачем он не вы? Но люблю я его…» И как только на четвертую ночь появится ее любовник (тоже ведь год не писал, хотя ни от кого не скрывался, а учился в Америке и жил открыто), она бросается со всех ног в свое неизвестное будущее, к плохо знакомому мужчине, которого тоже, наверное, побаивается… Влюбленному художнику остаются одни воспоминания…