Летописцы летающей братвы. Книга третья - Страница 14

С Анной наш герой вёл бесконечные беседы на театральные темы, о последних выставках и вернисажах, сплетничал о закулисной жизни кинозвёзд и космонавтов, проявляя при этом такие познания и подробности, как будто был участником описываемых событий. Воркующий голос майора внушал уважение и заставлял верить в достоверность его рассказов.

При появлении Серова Редькин начинал нервничать, ещё более заикался и, как человек недалёкий, злость свою не скрывал, брал под сомнение байки майора, стараясь потушить вспыхивающий интерес в глазах Анны.

Соблюдая нейтралитет, я в душе посмеивался над нравственным поединком этой троицы. В принципе, я тоже не прочь поволочиться за какой-нибудь пампушечкой. Большого греха в этом нет, а польза существенная. Любовная интрижка отвлекает от монотонной рутинной работы, возбуждает и вливает порцию адреналина в застоявшуюся кровь.

Среди женского персонала редакции кроме Анны заслуживала внимание Наташа Чулкова. Высокая, статная, крепкая, она была наделена настоящей русской красотой. Огромные голубые глаза, пухлые, с обворожительными ямочками щёчки и пунцовые губки невольно притягивали взгляд, заставляя мужчин останавливаться на улице и раскрывать рты от потрясения. Чертовка знала о своей неотразимой привлекательности и, будто дразня офицеров, носила в меру декольтированные платья. Из-под выреза интригующе выпирали краешками полные белые груди, образуя соблазнительную ложбинку, украшенную золотым кулончиком. Длинные ноги, крутые бёдра и лебединые руки обещали счастливчику настоящую усладу в любви. К сожалению, и у неё имелся существенный недостаток: она была замужем.

В юности я считал, что красивые девушки для меня недоступны. И потому обходил их стороной, полагая, что таким уродцам, как я, на успех рассчитывать бесполезно. И всё ломал голову, с кем же они кувыркаются в постели. Это каким красавцем надо быть, чтобы соблазнить таких прелестниц. Так продолжалось до тех пор, пока не посмотрел фильм «Собор Парижской богоматери». И успокоился. И понял, в чём суть поговорки «любовь зла, полюбишь и козла».

Наталья была исключением из правил. Не знаю, как она блюла себя за пределами редакции, но нашим ловеласам давала «полный отлуп». С кем произошёл первый конфуз, когда и при каких обстоятельствах – история умалчивает, но авторитет Чулковой с тех пор заметно вырос. Мужчины уважают непокорных. Хрупкие создания у них не в цене.

Половина женщин, работающих в редакции, курила, и все обожали кофе. Может быть потому, что эта привычка досталась им вместе с дипломами о высшем образовании. Смолить сигареты в институтских коридорах считалось модным, а длинные, тонкие, женские – престижным. Где они их доставали – непонятно: в Союзе такой продукции не производили.

Чаще всего на площадке, отведённой для курения, появлялась машинистка Саша. До бальзаковского возраста она ещё не доросла, но уже была достаточно эрудированной особой по части обольщения и любовных утех. Женщине хотелось замуж, и потому она модно и броско одевалась, в полном объёме использовала парфюмы и макияж. Не знаю, как это действовало на других, но её чары на меня не волновали. Умой её получше, и за слоем краски и румян увидишь серые щёки, серые, запавшие глубоко в глазницах гляделки, бледные, малокровные тонкие губы и острый мефистопольский подбородок. Словом, серая мышь, смотритель музея антропологии. Короткая подстрижка и лёгкий, почти неуловимый пушок над верхней губой делали её лицо юным, но вся фигура не давала усомниться, что перед тобой женщина. Привлекательной её можно было назвать с большой натяжкой и, по-моему, девушка это хорошо сознавала. Но среди товарок она выгодно отличалась тем, что на всякое событие в жизни имела своё собственное мнение. Подчас спорное, но, как правило, смелое и оригинальное. Редакцию она называла стойлом для быков, равнодушно пережёвывающих жвачку и мычащих при виде хозяина, столицу – полигоном для выживания, а политику – идеологией оголтелого социализма. Выскажи она свои суждения лет десять назад, – её бы непременно прописали на Соловки или в дурдом. Но на дворе были восьмидесятые, разгар политической оттепели, и силовые структуры снисходительно терпели высказывания всяких там ворчунов и диссидентов: собака лает – ветер носит.

С Александрой мы сошлись на спорах о Есенине. Началось с того, что в курилке ей не понравился мой взгляд. Она глубоко затянулась и, глядя на меня в упор, процитировала:

– «Что ты смотришь синими брызгами? Или в морду хошь?».

– «Я такую, как ты, не первую. Немало вас. Но с такою, как ты, со стервою, лишь первый раз» – поддержал её я. – Какой был человечище! Современный Пушкин! И зачем ему приспичило повеситься в зените славы?

– Он не повесился, его убили! – возразила Шурка и стала приводить неизвестные мне факты в подтверждении своей версии. Если всё, о чём она рассказала, было правдой, то сомнения мои в насильственной смерти поэта заметно пошатнулись. Но меня удивили не доказательства, а сама компетентность оппонентки о его личной жизни. Даже моя жена Лада, написавшая дипломную работу о творчестве Есенина, не знала и половины того, что за пять недолгих минут выпалила поклонница дамских сигарет.

С тех пор и повелось. Дымили и разговаривали, ходили вместе в нашу столовую, гоняли чаи в минуты затишья, перекидывались репликами при пересечениях. Мне нравилось её слушать и удивляться широкой эрудиции, ей необходим был терпеливый слушатель. И вскоре я поймал себя на мысли, что не такая уж она дурнушка, что матушка Природа никого не обидела, компенсируя невзрачную внешность другими достоинствами, например, интеллектом, и чтобы пренебрегать ею, как женщиной, не в моём характере. «Интересно, – думал я в тот момент, когда она с воодушевлением рассказывала о творчестве Байрона, – а в кровати она так же красноречива?». Господи, какие неожиданно пошлые и дикие мысли появляются в наших головах!

Но чему быть, того не миновать. Так говорила моя мама – оптимистка в моменты потерь и неудач. И у меня нет оснований сомневаться в её мудрости. Всё в нашей жизни предопределено таинственными и всемогущими силами. И если на роду вам суждено умереть в авиационной катастрофе, не сомневайтесь: так оно и будет. Что касается меня, то я бы предпочёл свою кончину в секунды оргазма. Красиво и приятно.

Был месяц май, разгар весны, когда наши чувства обостряются, когда воздух пропитан флюидами любви и когда щепка лезет на щепку. Предвыходной короткий день подходил к концу, и я уже прикидывал, как проведу субботу. Дочка давно просилась свозить её в Панораму, а Лада достала билеты в театр Эстрады на молодого, но уже популярного выпускника «кулинарного техникума» Геннадия Хазанова.

Журналисты и служащий персонал потихоньку сматывались с работы. У каждого находилась веская причина. Я тоже приготовил версию для Обухова о крайней необходимости забрать из Центрального военного универмага заказ на цветную плёнку. Тем более, что Курбатов уже жаловался на меня ответственному секретарю по этому поводу. Плёнка лежала в моём сейфе со вчерашнего дня, но я не торопился обнародовать свою удачу. Приятно, знаете ли, сознавать при игре в преферанс, если у тебя на руках неубойный мизер.

Перед тем, как отправиться к Обухову, я решил перекурить. Александра, как часовой на посту, меня уже поджидала и явно нервничала. Её длинные тонкие пальцы заметно дрожали, когда она стряхивала пепел в урну.

– Ты что, в детстве кур воровала? – пошутил я. Незаметно для обоих мы уже давно перешли на «ты». – Что – то случилось?

– Да сестра позвонила. Мы вместе живём. Потеряла, говорит, ключи от квартиры, а у неё свидание, надо переодеться. Не подбросишь? У тебя же машина…

На покрасневшем Шуркином лице читалась неподдельная озабоченность. Просьба застала меня врасплох, и отказать в такой малости не поднималась рука.

– Далеко ли живёшь? – соглашаясь, спросил я.

– На Соколе.

– Так чего же мы ждём? По коням?

Через несколько минут я вырулил на Ленинградский проспект и помчался по указанному адресу.