Летние сумерки (сборник) - Страница 29
Еще в молодости я убедился, что в церкви немало случайных людей. В то время мы жили за городом по Ярославской ветке, и в электричке я часто разговаривал с семинаристами из Загорской семинарии. Среди них были демобилизованные матросы, которые просто решили жить поближе к Москве, а также парни, которые увильнули от армии. Позднее поступил в семинарию и мой знакомый Владислав Свешников; окончив киноведческий факультет ВГИКа этот, немного помешанный человек, не отдал своих детей в школу — устроил для них «домашние православные уроки», а окончив семинарию стал священником в одном из храмов московской области.
Однажды вечером у стен приходского храма Адриана и Наталии у станции Лосиноостровская я был свидетелем, как парень тискал монахиню. Заметив меня, они не смутились, парень даже подмигнул мне, а монахиня лишь прикрыла лицо платком.
Позднее, когда я познакомился со своей будущей женой манекенщицей, она сняла комнату у дворничихи в Новодевичьем монастыре на Пироговке. До нас у дворничихи жила еще одна манекенщица с известным актером, а к самой хозяйке по ночам наведывался местный участковый. Служители монастыря прекрасно знали о любовниках в святом месте, но на все смотрели сквозь пальцы.
Как-то я рисовал церковь Воскресения Словущего в Даниловской слободе, вдруг ко мне подходит какой-то монах и грубо требует:
— Убирайтесь!
Я подумал, что он принял меня за грабителя, который зарисовывает план обители, чтобы потом со своей шайкой обворовать монастырь. Поэтому, продолжая рисовать, отшутился:
— Вы не любите художников? Я думал, церковнослужители вежливые, а вы грубите. Чем я мешаю вам? Сижу себе спокойненько, зарисовываю вашу церквушку. Вы должны радоваться, что я увековечу ее.
Но монах повторил свое требование, да еще с угрозой в голосе. Тут уж я не выдержал:
— Пошел-ка ты!
Монах удалился, но минут через пятнадцать приковылял снова и тихо пробормотал:
— Простите, Христа ради. Я погорячился.
— И ты прости, — буркнул я.
Этот монах все-таки извинился за свою грубость, но пока я развозил церковные брошюры, грубости от служителей церкви на меня так и сыпались, и уже без всяких извинений.
Однажды я привез тираж «Духовных стихов» Ломоносова в приходской храм Тихона в Новопрудном. Дорога у храма была слишком узкой, чтобы разъехались две машины и, пока я таскал пачки, из-за храма выехал джип и, уткнувшись в мою машину, стал отчаянно сигналить. За темными стеклами джипа водителя не было видно, но по громким, непрерывным сигналам я понял — за рулем нетерпеливый парень. Я развел руки в сторону — мол, подожди, дорогой. Видишь ведь — я работаю в поте лица, а отгонять машину мне некуда. Внезапно из джипа выскочила красивая монахиня в красивом черном одеянии с крестом на груди.
— Немедленно уберите свою машину! — крикнула она.
— Куда же я могу ее убрать, сударыня? — спросил я.
— Подавайте ее задом на улицу! — скомандовала монахиня.
— Нет, сударыня, придется вам подождать пару минут. Мне осталось отнести всего несколько пачек. Эта литература нужна вашему храму, а не мне. Скажите спасибо, что я привез ее вам.
Но монахиня продолжала зло требовать:
— Уберите машину, если не хотите неприятностей! — она достала мобильник и стала кому-то звонить.
Я взял пачку и потащил в храм, а когда вышел, джип уже огибал мою машину по газону.
В другой раз я привез тираж «Молитв» в храм Троицы на Пятницкой улице. В помещении рядом с книжной лавкой за компьютером сидел молодой человек с редкой бородкой.
— Простите, — говорю, — я привез вам церковную литературу. К кому можно обратиться?
Молодой человек не отрываясь продолжал смотреть в монитор. Я извинился еще раз и повторил вопрос. Молодой человек вновь — ноль внимания. «Глухой, что ли?» — подумалось и, повысив голос, я спросил в третий раз и добавил:
— Оторвитесь на секунду и ответьте, что за невоспитанность?!
Парень поднял на меня прозрачные глаза и тихо, но твердо отчеканил:
— Не мешайте мне! Я жду звонок Его Святейшества!
— Но я спешу, мне еще объезжать несколько церквей. Скажите, кому я могу отдать пачки, и ждите звонок.
Но малахольный тип опять уткнулся в монитор. Я готов был треснуть его. К счастью, в лавке неожиданно появился мой приятель поэт Владимир Нежданов. Оказалось, он тоже развозил церковные брошюры и знал, что в этом месте их принимают в подвале храма. Будучи, как и я, атеистом, Нежданов вскоре так втянулся в развозку церковной литературы, так пропитался атмосферой храмов, что поверил в Бога и даже стал писать религиозные стихи. Через несколько лет мы встретились в ЦДЛ — он уже работал священником в Зеленоградской церкви.
Кстати, еще раньше священником стал еще один мой приятель — прозаик Вячеслав Шипов. У него был приход в подворье Троице Сергиевой Лавры. Оба этих вполне приличных литератора слыли большими любителями спиртного; я с ними выпивал не единожды и каждый раз мы говорили о религии, но ни Нежданов, ни Шипов ничего нового мне не сказали — повторяли обычные догмы. Ко всему, Шипов был заядлым охотником и как это совмещал с заповедью «не убий!» я понять не мог. У меня сложилось впечатление, что этим литераторам больше всего нравился их сан и поклонение верующих — словом, образ всезнающих оракулов, посланцев Бога на земле. Ну, а среди их прихожан я крайне редко встречал умных, здоровых духом людей; большинство были слабыми, суеверными, неудачливыми и просто больными.
Как и всюду по Москве, у церквей, которые я объезжал, стояли нищие. Моя соседка по дому, биолог, кандидат наук, жила с двумя дочерьми и старой больной матерью. Она еле сводила концы с концами. Однажды сообщила мне с тревогой в голосе:
— Представляете, последнее время моя мать по вечерам куда-то уходила. Оказалось, просила милостыню у церкви на Соколе. И это моя мать, бывший преподаватель вуза! «Чтобы не сидеть у тебя на шее», — сказала мне. Пенсия-то у нее — кот наплакал, и я получаю копейки. Но, представляете, там от церкви ее гнали другие старухи нищенки, говорили: «это наше место». Она стояла в стороне. Я увидела ее, чуть не упала в обморок. Вот до чего довели людей реформаторы!.. Мать насмотрелась там всяких нищих. И мошенников, и воровок. Рассказывала, как цыганки водили с собой русоволосого ребенка, а потом выяснилось — они его украли у русской женщины. Пока малыша искали, его мать покончила с собой…
Я изредка давал деньги старушкам — таким, как мать соседки, но однажды меня разжалобил молодой мужчина. Я отнес брошюры в церковь Тихвинской иконы Божьей матери на Тихвинской улице, а когда возвращался к машине, увидел его — худого, небритого, в поношенной одежде; он стоял прислонившись к ограде, тускло смотрел себе под ноги и жутко кашлял. Рядом на изгороди висел лист бумаги с надписью: «Я безработный музыкант. Помогите на операцию». Метрах в пяти от этого нищего стоял еще один — бородатый толстяк с костылем, перед ним лежала кепка. Толстяк косился на худощавого и зло цедил:
— Эй, чахоточный! Отойди подальше, а то еще заразишь!
Я сунул в руки музыканта десятку, сел в машину и стал отъезжать от церкви, и вдруг увидел в зеркало: толстяк отклеил бороду и, отбросив костыль, стал пританцовывать. Я остановился и стал наблюдать за ним. А он подошел к музыканту и хлопнул его по плечу, и тот моментально преобразился — приосанился, потянулся, как бы разминая мышцы, заулыбался. Весело перекидываясь словами, они прошли мимо моей машины, и я услышал:
— У меня навар больше! — засмеялся худощавый, доставая из кармана бумажные деньги.
— С тебя ящик коньяка! — загоготал толстяк.
Они перешли на другую сторону улицы и… сели в «иномарки» — один в «Мерседес», другой в Джип; в обеих машинах хохотали девицы, до меня донеслись их визгливые голоса:
— Классно мальчики!.. Круто!.. Прикольно!..
В те дни по телевидению ежедневно, как издевательство над народом, показывали дворцы «новых русских», их отдых на Канарах и Багамах, обжорство в ресторанах, с приглашением за сотни тысяч долларов зарубежных эстрадных звезд и купанием топ-моделей в шампанском. Внезапно разбогатевшие всякие аферисты, без зазрения совести, стремясь перещеголять друг друга, выставляли напоказ свое богатство, «царский» образ жизни. Некоторые, вроде «нищих» на «Мерседесах», докатились до изощренных развлечений.