Лепестки розы - Страница 5

– Да этот, этот дом… вроде, – Евгений неуверенно подошёл к калитке. – Сейчас проверим.

– Погоди-ка, торопыга, – остановил его Александр. Александра раздражала эта манера Евгения действовать без подготовки, без четкого плана. Почти все их неприятности, а их было немало, поверьте, начинались похоже. Начинались они похожими фразами: «Сейчас узнаем», «Сейчас посмотрим», «Сейчас попробуем», «Сейчас спросим». – Ты, может, всё-таки объяснишь мне, что мы здесь делаем.

– Сейчас объясню, – было видно, что Евгений готовится удивить Александра, тем, что на этот раз, какой-то план он всё-таки подготовил. – Слушай. Когда вчера Ольга зачитала эту московскую телеграмму, у меня сразу в голове что-то щёлкнуло…

– Может, это сосуд, какой лопнул, от алкоголя, – предположил Александр.

Подковырка осталась незамеченной. Евгений продолжал:

– Я сопоставил Ольгин рассказ о «Розе мира» и эту телеграмму из Москвы, и понял: они хотят найти здесь черновики Даниила Андреева.

– Даже, если это и не бред, нам-то, что с того?

– Эх, Саня, Саня, не узнаю тебя. Что могло затуманить эту светлую голову? – сочувственно скривился Евгений, и объяснил: – Да мы первыми должны найти эти бумаги. Сам посуди: если в дело лезет Москва, то поверь мне, это дело пахнет большими деньгами. У них, на такие дела: безошибочный нюх, наглая морда и загребущие ручонки.

– А что же мы с собой не взяли ничего: ни наручники, ни ножи, ни отмычки, – Александр огорчённо всплеснул руками. – Ну, утюг-то у неё, хотя бы найдётся? А то, как же мы из неё будем рукописи вытягивать?

– Слушай, мой недалёкий друг, – снисходительно продолжил Евгений. – Мы представляем тебя Ольге, как внука Даниила Андреева. Согласись, что ты, как внук писателя, побольше прав имеешь на эти бумаги, чем эти московские просветители. Скажешь, что приехал исполнить последнюю волю дедушки – собрать весь архив.

– А был ли мальчик? – Александр всегда начинал нервничать, когда сталкивался с фантазиями Евгения, не основанными, как правило, ни на чём реальном. – А может ли существовать такой внук, на самом деле? А существуют ли такие бумаги, на самом деле? И почему ты решил, что их интересует именно «Роза мира»? Поверь мне, это не самая востребованная, сегодняшним обществом, книга.

– А как тебе то, что дед хотел разыскать писательскую вдову? Наверное, не просто так? Не просто – чаю попить, – Евгений не сдавался. И знаете, он, со своим стремлением упростить любую ситуацию, к величайшему удивлению Александра, нередко оказывался прав. – Я не понимаю, что здесь сложного? Зашёл. Поздоровался. Представился внуком. Спросил про бумаги. И всё.

– И всё? Так просто? А она что, до такой степени дура, что всё нам, возьмёт и выложит? И ни о чём не спросит ни разу?

– Нет, совсем не дура, и очень недурна. Ну, а если чего и спросит, то отвечай общими фразами. Мне тебя учить, что ли? Представь, мысленно, что ты американский конгрессмен: размазывай ответы, как кашу по тарелке, и всё. Эх, – расстроился Евгений, – жалко мне уже нельзя «внуком» назваться. Я бы не менжевался, как ты. Ну, что она может спросить? Задавай любой вопрос. Я тебе покажу высший пилотаж находчивости и чудеса изворотливости. Ну, давай, спрашивай.

– Да иди ты, – отмахнулся Александр.

– Я серьёзно, – Евгений подтолкнул Александра. – Спрашивай. Мы, старые именитые мастера интриги, должны делиться своим богатым опытом с молодой, ещё неокрепшей порослью. Смелее, мой юный друг. Вот, я захожу и представляюсь внуком Даниила Андреева. Поехали.

– Хорошо, внучок, – Александр уже понял, что Евгений не отстанет. – А скажи нам, внучок, бабушку твою, по имени-отчеству, как зовут?

Евгений опустил голову и стал вышагивать взад-вперёд перед Александром, выдумывая ответ. Такой прямой вопрос поставил бы в тупик даже американского конгрессмена, размазывать здесь было нечего.

– Не делай умное лицо, Женёк, не напрягайся, – успокаивал Александр. – Оставь естественное выражение лица. Алла Александровна её зовут.

– Ну, вот видишь – ты знаешь, – оживился Евгений.

– Да, я знаю. Я много, чего знаю. И прежде всего, я знаю точно: по твоему гениальному плану, мы сегодня же на цугундер загремим.

– А может заменить внука каким-нибудь дальним родственником? – не сдавался Евгений, но Александр даже бровью не повёл. Евгений с надеждой посмотрел на Александра. – Предложи свой план.

В это время, мимо друзей, не спеша, явно прислушиваясь к их разговору, проследовал, среднего роста, старичок. Козырёк серой кепки прикрывал его цепкие глаза, а в седых усах и бороде пряталась лёгкая ухмылка. Друзья проводили его взглядом и, когда старичок удалился от них шагов на десять, Александр предложил:

– Отойдём в сторонку, и будем говорить потише.

Евгений и Александр сошли с дорожки и сели на, сложенные стопкой, старые доски. Старичок ещё пару раз обернулся и скрылся за поворотом на соседнюю улицу. «На кого-то он похож», – вдруг подумал Александр, что-то в этом старике показалось ему знакомым. Да, он точно видел это лицо, и не раз. Из раздумий его вывел толчок плечом и запоздалая реплика Евгения:

– А я бы, тогда спросил: «А какую бабушку, по маминой или по папиной линии»?

– Проехали уже. Вариант с внуком снят с повестки. Прежде всего, постарайся вспомнить все детали вчерашнего вечера, – деловым тоном начал Александр, – все, упоминавшиеся в разговоре, имена, фамилии, даты, географические объекты.

Александр твёрдо верил, что в основе всякого дела лежит чёткий математический расчёт. Ко всякому делу он подходил, как к решению одного из уравнений. И если, предварительный анализ и теоретическое обоснование ему удавались блестяще то, что касается практической стороны дела, сказать этого было нельзя. Но, Александру нравилась сама возможность сложить все варианты в жутко замысловатую логическую конструкцию, и любоваться ею, пока сама жизнь не опрокинет все эти многоуровневые умопостроения. Хотя, что в этом такого? Загляните в газеты, в телевизор, Интернет: все эксперты и аналитики – и финансовые, и политические – только этим всю жизнь и занимаются. А результаты их деятельности ничем не лучше, чем у Александра. И ничего – никто их не осуждает.

– Какие имена, какие даты, – недоумевал Евгений. – Я вчера, как только Ольгу увидел, у меня в голове одна Блоковская «Незнакомка» осталась

И медленно, пройдя меж пьяными

Всегда без спутников, одна

Дыша духами и туманами

Она садится у окна

Понимаешь, Саня? «Дыша духами и туманами». Не табаком, не перегаром. Опять же: «девичий стан, шелками схваченный». Всё предвидел Сан Саныч. Вот сколько от «Примуса» до её дома? Полчаса же, не больше. А мы с ней этот путь за три часа умудрились прочесать. Но, поскольку ты не поэт, боюсь тебе этого не понять.

– Где нам дуракам чай пить, – согласился Александр.

– Да ты не обижайся, – примирительно продолжил Евгений, – сам знаешь, что я прав. Ты же не выносишь счастливых людей вокруг себя. Вот, даже я, – Евгений ударил Александра в плечо – даже я! начинаю тебя раздражать. Ты откуда это вывел вообще, что порядочный человек не может, да и права не имеет быть счастливым? Опять за Шопенгауэра взялся?

Евгений угадал. Про Шопенгауэра, я имею в виду. Именно Шопенгауэра Александр читал всю неделю по вечерам, и именно его, он собирался читать все выходные. Вот, кстати, ещё, чего забыл вам рассказать про друзей. Сейчас только вспомнил. Ещё об одном их различии. Евгений не признавал философию за науку, терпеть её не мог, но обожал поэзию. Александр же, терпеть не мог поэзию, но благоговел перед философией. Он считал, что вся поэзия – это бессмысленно убитое время, как самих поэтов, так и их почитателей. Все эти «мимолётные видения», «тени на озарённом потолке» и «тропы жемчужные» только отвлекают человека в сторону иррационального (его словечко, не моё, клянусь).

Евгений, в своё время, тоже был страстно увлечён философией. Но с каждым новым прочитанным философским трактатом росло его непонимание этого жанра. Началось с того, что Евгений задался вопросом, зачем это люди (философы), уверяющие, что кроме как познания мироустройства и человека их ничего не интересует, говорят, с этим самым человеком, на языке, из которого этот самый человек не понимает и половины. «Ведь, если ты хочешь, чтобы тебя поняли, ты будешь стараться говорить понятно, – философствовал Евгений, – а не придумывать для любого пустяка новые термины и названия на латыни или на древнегреческом. И получается, что весь их язык годен, лишь для общения между собой. В своём желании всё на свете объяснить, изучить и классифицировать, они добрались даже до любви. А то, что изучено и структурировано, можно использовать для создания суррогатов. Вообще, лучшие философы – это классические писатели и поэты. В одной строке могут поместить то, что у иного учёного не поместится в целой книге».