Купель дьявола - Страница 9
Ненавижу этот город. Ненавижу ночные смутные мысли.
С моей холодной рассудительностью нужно переквалифицироваться в алеуты и осесть где-нибудь на Аляске.
…Жека разбудила меня в час. В руках она держала доску.
– Откуда это? – спросила она.
– Из твоей квартиры. Она лежала на стенке, вот я ее и прихватила.
– Это не моя картина.
– Понятное дело, не твоя. Стиль не тот. Слишком мрачно для такой светлой личности, как ты.
– Прекрати издеваться! Откуда эта картина?
– Не знаю. Она стояла в комнате, когда я нашла Быка… – вспомнив о клятве, я умолкла.
– Почему ты ее не отдала?!
– Не знаю, – честно призналась я.
– Потому что она похожа на тебя, да?
– Ты тоже это заметила?
– Любой бы заметил! – В блекло-голубых глазах Жеки промелькнула некрасиво состарившаяся ревность. – Является в мой дом с твоим портретом и подыхает. А мне – расхлебывай.
– Жека, Жека! О чем ты говоришь? В любом случае – это не мой портрет… Доске не меньше двухсот лет. Это так, навскидку. Я думаю, даже больше.
– Правда?
Жека успокоилась и принялась рассматривать картину. Я присоединилась к ней. Несколько минут мы глазели на доску в полном молчании.
Теперь, при свете дня, портрет больше не производил мистического впечатления. Отличная работа старого мастера, только и всего. Или более поздняя стилизация под старых мастеров, но тоже отличная. Едва заметные брови девушки были удивленно приподняты, а глаза – широко распахнуты. Солнечный луч упал на картину, и в глазах девушки вдруг мелькнул тот самый потусторонний огонь, который я уже видела в застывших глазах Быкадорова.
– Что скажешь? – тихо спросила я у Жеки.
– Знаешь, мне кажется, что это очень ценная картина. Только я к ней не подойду…
– О, Господи! – Я придвинулась к картине и принялась сосредоточенно изучать ее поверхность. – Меньше нужно Стивена Кинга читать. Тем более на ночь.
Никаких следов подписи, ничего, что указывало бы на авторство. Фигура девушки была скрыта белой мантией, сквозь огненно-рыжие волосы проглядывали крошечные стилизованные звезды – я насчитала их двенадцать. В правом нижнем углу картины, почти скрытый складками мантии, покоился лунный серп. Его пересекала полустертая латинская надпись, мне удалось разобрать только несколько слов: «…amica mea, et macula non…». Я развернула доску: тыльная поверхность была размашисто закрашена маслом. Толстый слой краски так потемнел от времени, что определить ее истинный цвет было невозможно.
– Что ты собираешься с ней делать? – спросила у меня Жека.
– Для начала дождемся Лавруху. Он ведь у нас крупный специалист по реставрационным работам. Определим, что это за картина и кому она принадлежит. А потом видно будет.
– Ты авантюристка. – Жека завистливо вздохнула. – И кончишь жизнь в Крестах. Учти, если твоя задница запылает, я от тебя отрекусь. Мне еще надо детей на ноги поставить… Ты ведь не хочешь ее присвоить, Катька?
– Конечно, нет. Просто…
Договорить я не успела. За окном раздался страшный грохот и чихание мотора. Это чихание я отличила бы из тысяч других: во двор торжественно въехал старенький снегиревский «Москвич».
Снегирь ввалился в квартиру с целым коробом давленой земляники и бутылью мутного самогона. От него за версту несло сухими сосновыми иголками, смолой и олифой. Русые пряди Лаврухи выгорели, а лицо приобрело кирпичный оттенок.
– Ну, как вы здесь, бедные мои сиротки? – зычно спросил он, сгребая нас в охапку.
– Отвратительно, – пропищала Жека.
– А где мальцы? Я им подарочки привез.
Снегирь, обожавший Лавруху-младшего, заваливал его подарками: глупыми и совершенно ни к чему не применимыми: керамическими свистульками (мини-козлы, произведенные все тем же Адиком Ованесовым), беличьи кисти и тюбики с красками. Верхом изобретательности Снегиря был выточенный из дерева пистолет, который был отвергнут Лаврухой-младшим по причине морально-устаревшей конструкции.
– У нас для тебя тоже подарочек, – сказала я Снегирю.
– Я в курсе. Ну что ж, как говорится, ничто не вечно под луной. Выпьем по этому поводу, девки!
– Подожди. Сначала ты должен посмотреть на одну вещицу…
Я взяла Лавруху за руку и отправилась с ним в комнату, где стояла картина.
Она произвела на Снегиря совершенно убийственное впечатление. Несколько минут Снегирь вертел головой, переводя взгляд с меня на рыжеволосую девушку.
– Что скажешь?
– Фантастика! – Снегирь шумно вздохнул и тряхнул выгоревшими волосами. – Вот и не верь после этого в переселение душ.
– Оставим портретное сходство. Что ты скажешь о картине?
Лавруха осторожно взял доску в руки и пристроился возле окна.
– Откуда она у вас? – спросил, наконец, он.
– Это имеет значение?
– Думаю, да. – Лавруха поцокал языком.
– Он ее принес. – Жека старательно избегала имени Быкадорова. – Катька нашла картину рядом с ним.
– А он где ее взял?
– Теперь не спросишь, – вздохнула Жека.
– А ты что о ней думаешь, искусствовед хренов? – обратился Лавруха ко мне.
– Ну, не знаю… Судя по манере письма – очень поздняя немецкая готика. Или кто-то из голландцев. Или более поздняя удачная стилизация.
– Да ты с ума сошла! – возмутилась чересчур восприимчивая к красоте Жека, – Какая стилизация? Я такого даже у Кранаха не видела… Это же настоящий шедевр…
– Слышишь, Катька! – Лавруха подмигнул мне. – Ты у нас шедевр. Выйдешь за меня замуж?
– Скотина ты, Снегирь, – надулась Жека, – Ты же мне предлагал! Еще в мае, забыл, что ли?
– Девки, я вас обеих люблю. Предлагаю жить гаремом. Тем более, что евнух у нас уже есть. – Лавруха погладил Пупика, взобравшегося к нему на колени.
Я даже не успела удивиться этому (Пупик не особенно жаловал Снегиря), когда поняла, что вовсе не Лавруха интересовал моего кота: картина, вот что влекло его. Почище валерьянки и псевдомясных шариков. Вернее, девушка, изображенная на картине. Пупик выгнул спину и потерся ею о доску.
– И ты туда же, ценитель! – Лавруха покачал головой и снова уставился на картину. – А в общем, Жека права: это, действительно, шедевр.
– Я засяду за каталоги. А ты проведи спектральный анализ, – сказала я Лаврухе. – Может быть, удастся установить время написания. И потом, эта надпись. Стоит сфотографировать картину в инфракрасных лучах. Глядишь, и автор всплывет. Ты же реставратор, Лавруха, у тебя связи.
– Ты знаешь, сколько все это будет стоить? Учти, у меня только две пары штанов…
– Я почти продала твое «Зимнее утро», – обнадежила я Лавруху.
– И кто этот сумасшедший?
Лавруха шарил глазами по картине, он вовсе не собирался с ней расставаться.
– Не сумасшедший, а сумасшедшая. Шведка из консульства.
– Что ты говоришь? Хорошенькая?
– Где ты видел хорошеньких шведок, скажи мне на милость!
Только сейчас я вспомнила о вчерашней несостоявшейся покупке. Нужно позвонить белокурой бестии, проблеять что-то типа «Sorry» и все-таки втюхать «Зимнее утро», пока не спала жара. Мы получим хоть какие-то деньги для работы над доской, а там видно будет.
Я поделилась с Лаврухой своими планами относительно картины, но тут снова вмешалась Жека:
– Лучше будет, если вы все-таки скажете о ней этому капитану… А вдруг она краденая?
В том, что она была краденой, я не сомневалась ни секунды, покойный А.А. Гольтман дышал мне в спину. Но расстаться с картиной вот так, за здорово живешь, даже не попытавшись ничего узнать о ней, я просто не могла. И потом, это удивительное портретное сходство… Почему рыжеволосая женщина так похожа на меня? Все эти «почему» позвякивали, как китайские колокольчики на ветру.
– Никто не собирается ее присваивать, Жека. Такую вещь просто нельзя присвоить. Но выяснить, что это такое, мы просто обязаны.
– Я в этом не участвую. И вообще, возвращаюсь на дачу, к детям. У меня нервный стресс.
– Сделаем так, Евгения, – наш единственный мужчина оторвался, наконец, от доски и взял бразды правления в свои руки, – сейчас я отвезу тебя в Зеленогорск, потом займусь картиной.