Культура вязания - Страница 12

Как я уже упоминала, маскулинный образ, представленный в руководствах по вязанию, несколько затушеван. Мужчина избегает прямого взгляда, он застенчив и лишен сексуальной притягательности. Это выхолощенная маскулинность, или, используя определение Наоми Вульф, образ евнуха, противопоставленный образу зверя[124].

За последние тридцать лет развитие феминизма и повышенный интерес к роли женщин в истории отодвинули обсуждение проблем маскулинности на второй план. Считалось, что маскулинность является нормой и, следовательно, неоспоримым феноменом. Разумеется, мужественность не универсальна; она не предполагает одной всеобъемлющей идентичности. Если феминность имеет свою собственную идентичность, противопоставленную маскулинной, то маскулинность должна иметь дефиницию, чтобы продемонстрировать обратное. Единого и всеобъемлющего образа женственности не существует. Точно так же маскулинность нельзя считать ни стабильным, ни универсальным феноменом, даже если она представляется таковой. Очевидно, что деятельность гомосексуальных сообществ в последние годы поставила под сомнение само представление о маскулинности и ее конструктах.

Историки и теоретики культуры писали о репрессивных смыслах маскулинности, ассоциирующейся с конкурентоспособностью, насилием, агрессией, властью и силой. Как ни парадоксально, именно эти характеристики маскулинности являются желанными и доминирующими в представлении общества. Они воспринимаются как норма, по отношению к которой маркируется «различие», или «инаковость».

Маскулинность всегда понималась как стабильный конструкт. Начиная с Викторианской эпохи, когда началась социокультурная дифференциация полов, мужское рассматривалось как норма, по отношению к которой формировался образ «Другого». Промышленная революция, колониализм, развитие естественных и социальных наук, достижения в области техники привели к тому, что «белый европейский мужчина» превратился в стандарт, которым поверяли, маркировали и соотносили все остальное. Маскулинность, таким образом, ассоциировалась с правотой и подлинностью, в то время как не-маскулинность (а также не-белая европейская маскулинность) понималась как нечто девиантное.

Если маскулинность считается нормой, то ее характеристики могут рассматриваться как ключевые идеологические составляющие западной белой цивилизации. Маскулинность ассоциируется с доминирующей, властной и рационалистической культурой. Бинарная оппозиция мужское/женское подразумевает множество аналогов: мужское связано с городом, трудом и торговлей, рациональностью, серьезностью, твердостью, силой; женское – с противоположными категориями: деревней, домом, иррациональностью, легкомыслием, мягкостью и слабостью.

В суровом маскулинном мире почти не находится места для моды, поскольку она ассоциируется с легкомыслием или гомосексуальностью[125]. Это не означает, разумеется, что мужской моды не существует и что мужчинам доступны только строгий крой и мрачные цвета. Сезонные изменения в равной степени характерны как для женских, так и для мужских коллекций[126]. Однако на разряженного в пух и прах мужчину всегда смотрели с большим подозрением. Соответственно, формальный стиль и деловой костюм доминировали в мужском гардеробе на протяжении большей части столетия. Можно предположить, что проблему составляла не одежда как таковая, а возможности демонстрации тела и самопрезентации с элементами перформанса. Отклонение от маскулинной нормы в этом случае ставило под угрозу социальный статус-кво и патриархальные устои общества в целом.

Разумеется, маскулинность имеет свои способы самопрезентации. Мужское тело позиционируется прежде всего как идеал, не подвластный объективации, как образец совершенного союза интеллекта и физической формы. Идеальным можно назвать образ спортсмена, демонстрирующего способность интеллекта дисциплинировать тело[127]. Спорт требует не только мастерства, но также умения контролировать других и себя. В спорте есть победители и побежденные, состязание – это дуэль, фигурально выражаясь, «битва не на жизнь, а на смерть». Бойцы мужественно переносят страдания и травмы, а когда бой закончен, стараются перепить друг друга за праздничным столом. Это испытание выносливости, постоянное движение к пределу своих физических и психических возможностей. Занятия спортом ассоциируются с героизмом и победой и демонстрируют власть личности над слабостью плоти. Мишель Фуко в психоаналитических исследованиях рассматривает образ твердого дисциплинированного тела как фаллический символ; оно является предельным воплощением маскулинности, ассоциирующейся не только с физической силой и крепкими мускулами, но и с торжеством человеческой воли над природой и умением побеждать боль. Мужественность предстает основанием и средством воспроизводства патриархального общества[128]. В образе обнаженного мужского тела изначально нет ничего специфически сексуального, хотя любое выставление напоказ мужских обнаженных черт может восприниматься как актуализация гомоэротического. Тело выступает репрезентацией маскулинного идеала, а не объектом страсти. Несмотря на то что сексуальность служит выражением силы и, соответственно, власти, описываемые образы не предполагают объективации. Они не служат объектом созерцания для стороннего наблюдателя и не могут быть им подчинены и присвоены. Начиная с XIX века подобная иконография традиционно бытует в литературе, адресованной мальчикам и молодым мужчинам. Как следствие, читатели убеждены, что спортивные занятия и достижения естественны для мужчины и служат воплощением его сущности[129].

Спортивное мужское тело демонстрирует тугую рельефную мускулатуру. Оно воплощает собой силу, управляемую волей индивида. Накачанные тела подобны доспехам, которые невозможно пробить: маскулинность обеспечивает ее носителю превосходство и неприкосновенность. Тело становится маркером достижений, внушающим гордость идеалом, к которому следует стремиться. Его предельная твердость и конкурентоспособность, кажется, плохо совместимы с мягким, бесформенным и безобидным кардиганом. И все же именно этот предмет гардероба служит сегодня воплощением идеала маскулинности.

Начиная с XIX века трикотажная одежда (в особенности мужская) ассоциировалась с досугом и, соответственно, со спортом. Пластичность – основное свойство трикотажа: он легко тянется, повторяя очертания тела, греет, защищает, не стесняет движений. Это идеальная ткань для спортивных вещей, более комфортная, нежели альтернативные, менее гибкие материалы – тканое или клееное полотно. Впрочем, в культуре эта семантика трикотажа проявлялась довольно слабо. Вязаные вещи чаще предназначались для отдыха и не слишком серьезных занятий – хобби, которым люди посвящали свободное время.

Кардиган можно описать как жилет с рукавами или мягкий трикотажный жакет. Он имитирует официальный или деловой костюм, являясь его более спокойным и свободным вариантом. Его ввел в моду и популяризировал в 1854 году злосчастный герой сражения при Балаклаве лорд Кардиган. Ему хотелось иметь менее формальный жакет, который можно было бы носить, не повреждая прически. Действительно, кардиган смотрится более официально, чем свитер, и вполне сочетается с рубашкой и галстуком[130]. Таким образом, этот вид одежды характеризуется амбивалентностью: кардиган не формальная, но и не повседневная одежда. Можно сказать, что она подходит тем, кто не чувствует себя достаточно комфортно в какой-либо сфере деятельности. В популярной иконографии кардиган – это обычно рабочая одежда модного и снисходительного профессора колледжа, уже немолодого, но сохранившего богемный образ мыслей. Это также повседневный наряд напыщенного и слишком напряженного человека, для которого досуг ассоциируется с потерей контроля. Иными словами, кардиган символизирует следование идеалам и принципам в неудобных для его владельца ситуациях. Он обещает комфорт в некомфортной ситуации. В рамках такой интерпретации кардиган оказывается атрибутом пожилых мужчин. Он предназначен для мужчин, выпавших из актуального времени, пространства или социального окружения.