Кровосмешение (СИ) - Страница 3

– ТЫ куда лезешь!

– Где Мамедов?! – гремит полковник, пиная Крылова в живот и в лицо. – Где он, сука?! Да я тебя растопчу на хуй, гнида, блядь! Пасть, блядь, закрой! Где он?!

– Соседи… соседи увезли… – хрипит с пола Крылов.

– Ах ты иуда, – улыбается, старея изрытым лицом, полковник. – Леша, блядь, ну как так…

Он садится на стул и смотрит на окровавленного Крылова с грустной улыбкой.

– Я с тобой двадцать лет работаю, блядь, двадцать, блядь, лет. Леша. Что ж ты творишь, блядь.

– Извините… товарищ полковник… Не было уже сил терпеть…

Полковник отмахивается, достает сотовый, находит номер, тычет крепким пальцем и подносит трубку к уху:

– Кто? Привет. Он у вас. Да, у тебя. Не знаю, кто. Ты сам у себя порядок наведи, а не меня учи. До связи.

Некоторое время полковник сидит молча.

– Ну все, Крылов. Свободен. Увижу здесь еще раз – не обижайся. Выебу и закопаю, снова выебу и снова закопаю. И тебя, и жену, и всех.

Машет рукой и выходит. Остальные следуют за ним. Остается один полицейский. Он садится на корточки рядом с Крыловым:

– Че делать будешь?

– В партизаны пойду, – ухмыляется Крылов разбитым ртом. – Сигарету дай.

Смачно затягивается, выпускает дым:

– С-сука, как после секса…

В плохо освещенной задней комнате ирландского паба за крепкими деревянными столами сидят юноши и девушки, среди них – Вера и ее спутник.

– Мы считаем, – тонко улыбаясь, говорит Предводитель, молодой человек в бабочке под горлом, – что возрождение культурной жизни нашего общества после войны не менее важно, чем запуск каких-то заводов, безопасность на улицах и тому подобное… Именно поэтому мы решили возобновить деятельность нашего клуба, как одного из институтов зрелого, взрослого, сильного государства.

– Влияние экономики сильно преувеличено, – согласно кивает сидящий справа мрачный качок, – Дмитрий Евгеньевич писал об этом. Сильное государство может любую экономику выстроить по щелчку. Вопрос в том, зачем ему это надо, насколько оно самостоятельно, а это как раз зависит от культуры.

– Благодарствуйте, – говорит Предводитель официантке-бурятке. На большой белой тарелке лежат дымящиеся позы. Юноши и девушки жадно поглядывают на тарелку. Вера рвет пальцами кусочек хлеба и катает шарики, которые проглатывает. В углу за другим столом время от времени взрывы хохота – там другая компания, повзрослее, позлее и поменьше. – Перекусим?

Взяв ножи и вилки, собравшиеся чинно приступают к ужину.

– Вот вы молчите, Вера, – говорит предводитель, обращаясь к ней с ножом и вилкой в руках, – а что вы думаете о происходящем? Вас оно задевает, трогает? Волнует?

– Я… Миша сказал, что у вас тут говорят о литературе. А тут в основном о политике, я в ней ничего не понимаю, – улыбается Вера.

– Но мы же как раз и говорим, что культура первична, – огорчается предводитель, – в том числе и литература, поэзия…

Взрыв хохота в углу. Вера вздрагивает. Мрачный качок поднимается, подходит с соседнему столику и что-то тихо говорит. Снова взрыв хохота, но уже слабее. Качок возвращается на место.

– Я люблю поэзию, – говорит Вера.

Глаза людей за столом загораются.

– Можете что-нибудь прочитать? – любезно и чуть насмешливо спрашивает Предводитель.

– Хорошо, – улыбается Вера, – слушайте. Это написал один мой знакомый. Могу наврать по памяти, но как-то так:

А что есть красота

И кто ее находит?

То, что вошло в уста,

Теперь уже выходит;

Душа твоя чиста –

Чисты ее обломки,

Как зеркальце у рта

Холодной незнакомки.

Ни слова, ни глотка

Не сделает, не скажет –

Когда моя рука

Тебе на горло ляжет.

Вера читает спокойно, ровным голосом, почти без интонаций. За соседним столиком все стихает. В конце одна из девушек ойкает. Качок морщится:

– По-моему, это графомания. Скрестили ежа с ужом.

Михаил смотрит на Веру не отрываясь. Предводитель тоже не сводит с девушки глаз, но на лице его читается нечто иное. Он поворачивается к Михаилу и говорит вздрагивающим голосом:

– Михаил, я глубоко и жестоко разочарован. Вы говорили, что Вера – думающий и чувствующий человек, а она…

Он поворачивается к Вере:

– Я прошу вас уйти.

Вера ошарашена и обижена:

– Почему? Вам не понравилось?

– Это… вампирские вирши.

В зале повисает молчание.

Вера встает, снимает с крючка свой плащ. Михаил пытается ей помочь, она отталкивает его руку. Она нагибается к столу с плащом на руке и говорит предводителю в лицо:

– Я знаю.

По главной городской улице движется колонна. Из репродуктора ползущего за колонной автофургона несутся искаженные до неузнаваемости песни советских лет. Крупным планом – армейские ботинки, полы священнической рясы, гриндерсы, туфли на стоптанных каблуках. Над колонной развернуты плакаты: «Всех не сожрете!», «Нет – фашистской темной нечисти!», «Губернатор! Ты за народ или берешь у народа в рот?», реют красные, желто-синие и черно-бело-желтые флаги.

У некоторых в руках – обрезки труб, стальные прутья.

В колонне – бывший мент Алексей Крылов с семьей, миловидной женой-блондинкой и двумя мальчиками. Глаз у Алексея заплыл, половина лица багровая, но двигается он довольно бодро.

На перекрестке, поджидая колонну, стоит цепочка «терминаторов» с щитами и дубинками.

– Вот этого парня возьми, – говорит оператору Алена Ахматова, показывая на Крылова. Тот приближает изображение. Съемка ведется с третьего этажа одного из правительственных зданий.

– Для кого снимаем-то? – бурчит оператор.

– Для будущего.

В проеме двери образуется сияние, в сиянии угадывается фигура в священном облачении.

– Отец Владимир! – радушно поднимается из-за стола хозяин кабинета и жизнерадостно целует протянутую руку служителя культа, после чего крепко пожимает ее: – Ну здравствуй, Сережа. Как работается?

– Спасибо, Василий Юрьевич, с Божьей помощью.

Оба садятся в низкие кресла.

– Скажи, Сережа, что ты думаешь о бесах?

– Нам не положено, – коротко регочет отец Владимир.

– Я серьезно. К тебе бесноватые приходят?

– Полно. Бешенство матки, в основном.

– А есть такие, про которых непонятно, люди они или… нет?

– А кто же еще, Василий Юрьевич?

– Ты, я смотрю, материалистом заделался. А здесь был мистиком.

– Простите. Но я правда не понимаю.

– Пойдем. Покажу тебе кое-кого. Поймешь.

Древняя «девятка» притормаживает рядом с тротуаром, водитель – неприметный молодой человек – сигналит идущей мимо девушке. Та оглядывается, вздыхает, неуверенно идет к машине.

Пацан лет десяти звонит в дверь, ему открывает парень постарше.

– Мать ушла, я перелезу?

– Ну лезь, – пожимает плечами парень.

Колонна демонстрантов подходит вплотную к ОМОНу. Младший Крылов юркает между ног омоновцев.

– Дима, стоять! – орет Крылов. Омоновцы начинают озираться. Несколько демонстрантов бросаются на оцепление с оружием.

Отец Владимир, в полном облачении, с большим позолоченным крестом в правой руке, стоит перед Мамедовым, прикованным к сооружению, напоминающему крест. Мясника трудно узнать – он смертельно бледен, кожа на лице висит лохмотьями, но глаза горят лютым огнем.

Царю Небесный, Утешителю, Душе истины… – начинает о. Владимир.

Пацан, перелезающий с балкона на балкон, хватается рукой за перила, напарывается на гвоздь, вскрикивает и летит вниз. Впустивший его сосед сидит в наушниках перед компьютером.

Прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны…