Критика/секс - Страница 7

Ветром на губах – проигрывание затертой пластинки смеха; усмешка Нины Симон, грудные оттенки ее смешного акцента, ветер, пыль, темнота; все это рождает лишь усмешка – так ты ее видишь; что тогда говорить о том моменте, утерянном?. Черт, Аня, зачем же ты все так опошлила?

– Нет. – задумчиво говоришь.

– Ты долго думал, – как бы между прочим сказала Аня, ни на сантиметр, впрочем, не обидевшись. – хотя еще вчера был так нежен, когда поцеловал.

– Да о своем все. – отмахиваешься, закуривая. Момент, где ты, где ты…

– А. – она поправила волосы и посмотрела на тебя. Он не был красив. Он не был честен.

Интересно, о чем она думает? Смотрит так. Пронзительно, протяжно, аж на душе становится не по себе. Одно слово – женщины. Просто так ее не выгонишь: пока не заслужила. Конечно, потом заслужит – пусть только попробует испортить еще хотя бы миг! Ах, хотя к чему это… за грядущий вечер это случится еще несколько раз точно. Женщины. Заставляют любить их и врать – о том как сильно и как часто ты будешь это делать после. Мужчины – вот они ранимы, они не прощают потерянный Лиссабон и кое-что еще, ужаснее; что же до женщин? Уходят к другим или же вешаются от обиды – третьего, увы и ах, не дано. Выждать бы минутку, пока сигарета совсем не истлеет – может поймет чего и уйдет. Оставит белоснежность белоснежностью; не запачкает черной грязью шелкового белья белоснежные узоры твоей эгоистичной души; не сможет потом предать, так как не будет ни одного у нее шанса. Женщины по своей сути нужны всего лишь на полчаса, когда им надоедает спать; в остальное же время они бесполезны и бесцветны, и нет собеседника хуже – даже от зашторенного зеркала ты узнаешь побольше. Критические осмысления, приказы; императивы – отличное слово, замечательное; корреляционная зависимость критики он женщин и наоборот; не спрашивай ничего, Аня, кури; не заставляй целовать себя и раздевать – до черного белья и достаточно: вот она – грань, вот он-барьер; существует лишь критика, нет смысла выводить другое понятие, понимаешь?

– Ты докурил?

– Ну да.

– А. Ясно.

Они сидели и смотрели друг на друга: она – в белье и замерзающая, ты – улыбающийся. К чему приведет этот вечер? К чему приведет эта ночь? Сегодня алкоголь не нужен – а нужно лишь немного терпения и внимания; побольше красно-крепких пачек и поменьше ее просьб, а не то она кубарем вылетит из твоей квартиры, да, все верно.

Вечер шел и нытье правой кисти усиливалось.

Белоснежие и покой, полем битвы раскинувшиеся на холодной кровати. Эх, ноябрь – отопления пока нет, вот и приходится довольствоваться теплым одеялом да случайным постельным компаньоном; на войне нет случайных или же совсем неудобных союзников – а значит Аня, обвившая руками твою худую шею, тоже сгодится в качестве подспорья теплому одеялу.

Она странная, да. Односложно отвечающая, молодая и красивая. Так, Аня-Аня… Аня. Имя еще такое, одновременно простое и звучащее одинаково на всех языках мира; полевой цветок и триумф парадокса, заключенный в женщине. Есть еще и другая, дальняя, синтез прошлого, Лиссабона и красного с женщиной; Рите больше тридцати, Ане двадцать три, кажется, а может и меньше – она точно врет, но ты пока не понял, о чем именно. Обжегшийся не понимает сути огня – разве такое вообще бывает? Загадки и домыслы, облаченные в черное белье, лежащие рядом – вот она, вот наша Аня, богиня и рабыня; рот приоткрыт, а дыхание глухо – и красиво, и вульгарно, если смотреть, наклоняя в разные стороны голову.

– Я вижу, что ты на меня смотришь. – прошептала она.

– Я думал, ты спишь.

– Делала вид. Час уже или больше. – улыбается заспанно. – Интересна реакция на сонных людей. Не видел себя? Ох, ну и дурак. Знаешь, ты как…

Поворачиваешь голову к потолку. Снова и снова, опять и опять; возненавидеть бы ее, да пока не за что. Прогнать – так посчитает последним сухарем. Кому какое дело, Миш? Да, еще вчера так было; ведомое укрепило свои позиции, правда, переступив через ступень мнительности и отчаяния, где ведомому и было место.

– Когда пойдешь? – перебиваешь, все так же на нее не смотря. В уголке глаза чернеет маленькое пятнышко – наверное, пересмотрел на солнце несколько минут назад, повернув голову к голому окну. – У меня дела есть.

– Тебя же уволили.

– Дел это не отменяет; буду созидать.

– Выгоняешь? – с вызовом спросила она, чуть улыбнувшись. – Главное – не платить мне, я все пойму неправильно.

– Да брось, ничего же не было. – нахмурился он.

Она смотрит на тебя, прикидывая кое-что. Уже не улыбается – и с убийственной горечью произносит:

– Но мы спали вместе.

Сказать бы: «и что», – только вот язык не поворачивается. Да, символизм, чертов критический символизм – с ним нельзя спорить; ты попался на свою же удочку, вытянул большую рыбу, когда ловил мелких пескарей; сложно спорить с осознанием вашего двойного сна: четыре закрытых глаза, переплетение рук, тел, фраз… Да, спали. Да, обнимались. Обнаженная плоть ее тела касалась в ночи твоей плоти – два элемента паззла, связанных чем-то посильнее входящих друг в друга пазов. Но так уж это важно, если забыть на секунду о критике? Вряд ли; люди не придают этому никакого значения, почему-почему-почему ты придаешь этому значение, Аня? Потому что – женщина; потому что ты создана из подреберья и сон для тебя – обоюдное многозначительное действие, абсолют, свобода; потому что для твоего счастья ничего не нужно? Давай, Миша, поколись щетиной в ее плечи, ласково обними, представляя другую – и она будет помнить это как минимум до конца следующего дня, томно вздыхая. «Спали вместе» – заклинание, смысл, догматизм; закрепление и заучивание, смысл и даже определенная истина; Аня говорит, что только так узнается душа – и никак иначе; черт, она тоже рассуждает критически, Миш, не находишь?

Критика – увы и ах, сексу категорически противопоставлена; кантовский императив мог служить этому веским оправданием – но дело же было в ином, верно; Аня – женщина со своими потребностями, со своими непонятными желаниями – возводит сон в степень чего-то высокого, когда сон является просто сном; признайся, Миш, ты же не хочешь ее так, как ее может хотеть другой мужчина, тут дело вовсе в другом, существует лишь молчаливое «sorry, baby», – и ничего больше; вот твоя моногамность переходит в недовольство тобой, вот ты задумываешься, как было раньше. Ты другим был. Любил играть с волосами женщин (нет, одной только женщины) и вдыхать их невозможный запах. Любил улыбаться и нежно смотреть на ту часть тела, которую преданно гладил, растворяясь в ней без осадка, что твой алкоголь, попадающий в апельсиновый сок. Да, было время; счастливое или ужасное? Впрочем, все равно: ничего уже больше нет.

– Когда мне придти снова?

– А ты снова хочешь придти?

– Совесть говорит, что нет. – говорит она, потягиваясь. – Тогда как вся я преисполнена этим желанием.

– Делай, как вздумается.

– Ты не хочешь меня больше видеть?

К черту; посмотрел. Прямо в глаза ее посмотрел, нахмурившись. Сидит без тени улыбки – далекая и солнечная, так что режет глаза. Ты не уверен, что она была тому виной – в это утро у тебя побаливали глаза, хотя обычно такого не бывает. Что же увидел? А ничего: лишь безмятежность да интерес, огоньком пляшущий у нее во взгляде. Кто-то говорил, что они, эти женщины, создания дьявола. Банальным было бы приравнивать всех – но тот, кому принадлежала эта фраза, наверняка сидел как-то напротив если не такой же, то рядом со схожей как минимум. Потому что кое-что в ней было странно; чувственность и порок, выстраданные на ее бледной фигуре, облаченной в доспехи из неясности и черного шелкового белья.

– Я уйду сейчас же, если хочешь.

– У меня есть пару часов. И я не прогоню тебя, мне интересно с тобой даже молчать, просто курить, я так отдыхаю… от всего прочего.

– Знаешь, не надо, – улыбнулась она. – притворяться, то есть. Ты уже сказал, что хотел.

«У меня есть пару часов», – о чем ты только думал? Удивительно, во что ты превращаешься за эти несколько дней. Удивительное превращение в насекомое или что похуже было не так страшно, как это – потому что фантастическое ты пережил бы легче, чем то, что так едко отдавало реализмом. Чертова литература. Сюжеты и архетипы, приходящие тебе на помощь в моменты робости – хуже этого ничего нет. Ты болен, если отвечаешь так, как где-то вычитал – болен и никогда не признаешься в своей болезни. Пару часов – Миш, ты серьезно? Отчитываться перед ней, как перед матерью или девой Марией, доверчиво смотрящих на тебя с небес? Обезумел, дурак. Пожалуйста, признайся себя, что тебя застали врасплох; притворись, будто слова сами сорвались с твоего языка, холостым выстрелом протрещав в белоснежной комнате. Молю, оболги, сказав, что поддался панике, заврался или же впустил в свою голову кого-то еще. Это… это странно, видеть как ты, такой прежде необыкновенный, поддаешься ее реалистическим чарам. Или же это может значить, что тебе есть дело до нее? Серьезно? Нет, серьезно?!