Криминалист 5 (СИ) - Страница 56

— Уэстон, Чарльз Э. Вскрытие третьего сентября. Мне нужно забрать образцы тканей, если они еще хранятся.

Женщина посмотрела на удостоверение, потом в толстый регистрационный журнал, картонная обложка, пожелтевшие страницы, строчки, заполненные от руки.

— Уэстон… Уэстон… — Палец скользил по строкам. — Вот. Двадцать три ноль девять семьдесят два. Патологоанатом доктор Грегори Сойер. Образцы тканей… — Она перевернула страницу. — Образцы направлены в архив хранения, подвал, секция «С», ряд четвертый. Срок хранения шестьдесят дней с даты вскрытия.

Шестьдесят дней. Вскрытие третьего сентября. Сегодня четырнадцатое. Прошло совсем немного времени. Осталось еще много. Успел.

— Мне нужен доступ к образцам. Официальный запрос ФБР, вот номер дела. И мне нужно поговорить с доктором Сойером, если он на месте.

— Доктор Сойер в секционной. Подождите, вызову.

Она сняла трубку внутреннего телефона, сказала несколько слов, повесила. Через пять минут по коридору послышались шаги, энергичные, быстрые.

Доктор Грегори Сойер оказался не тем, кого я ожидал. Не пожилой, не усталый, не скептичный, а молодой, лет тридцати пяти, высокий, худощавый, с рыжеватыми волосами, зачесанными набок, и веснушками на носу.

Белый халат, под ним голубая рубашка, рукава закатаны до локтей. Руки длинные, жилистые, чистые, только что вымытые, от них пахло хирургическим мылом «Физогекс». Глаза живые, любопытные, без той тусклой усталости, какая бывает у людей, проведших слишком много лет в обществе мертвых.

— Агент Митчелл? — Он пожал руку крепко, по-деловому. — Грегори Сойер. Чем могу помочь?

— Дело Чарльза Уэстона. Вы проводили вскрытие.

— Верно. Двадцать третьего. Острая сердечная недостаточность, инфаркт миокарда. — Сойер нахмурился. — Что-то не так?

— Возможно. Мне нужны образцы тканей, печень, почки, кровь, если сохранились. И еще, вы осматривали тело на предмет следов инъекций?

Сойер моргнул.

— Следов инъекций? Нет. Не входит в стандартную процедуру при установленной сердечной причине. Мы проверяем внешние повреждения, видимые следы насилия, токсикологию по панели. — Он помолчал. — Вы подозреваете отравление?

— Подозреваю. Стандартная панель не включает сердечные гликозиды. Дигитоксин, дигоксин. В высокой дозе дают картину, неотличимую от инфаркта.

Сойер смотрел на меня секунды три. Потом медленно кивнул, не скептически, а с выражением человека, услышавшего то, о чем уже задумывался.

— Я удивился результату вскрытия, — сказал он. — Не записал это в протокол, потому что удивление не медицинский термин. Но сердце Уэстона выглядело… нормально. Для инфаркта. Коронарные артерии умеренно склеротированы, что обычно в его возрасте, но без острого тромбоза. Тромб, главный признак классического инфаркта, отсутствовал. Я списал на электрическую нестабильность миокарда, аритмию, фибрилляцию, эти вещи не всегда оставляют видимые следы. Но…

— Но дигитоксин в высокой дозе вызывает именно фибрилляцию.

— Да. — Сойер провел рукой по волосам. — И не оставляет видимых макроскопических следов. Чертов яд-невидимка.

— Образцы?

— Пойдемте.

Мы спустились в подвал, холодный, с бетонными стенами и низким потолком, трубы по потолку, флуоресцентные лампы, запах формалина и дезинфекции. Архив хранения, длинная комната с металлическими стеллажами от пола до потолка, на каждой полке пластиковые контейнеры с маркировкой, дата, номер дела, имя. Сойер прошел вдоль стеллажей, сверяясь с ярлыками.

— Секция «С», ряд четвертый. — Он остановился, вытащил контейнер. Белый, непрозрачный, размером с обувную коробку, с завинчивающейся крышкой. Ярлык: «Уэстон Ч. Э., 23.09.72, образцы тканей, хранение при 4°С.» — Вот. Печень, почки, фрагменты миокарда, образцы крови и мочи в запечатанных пробирках.

Сойер поставил контейнер на стол, откинул крышку. Внутри шесть стеклянных пробирок с резиновыми пробками и бумажными бирками, в каждой образцы тканей в формалине, бледно-розовые, и два флакона с жидкостью, кровь и моча.

— Мне нужно забрать все, — сказал я. — Официальное изъятие, протокол, две подписи.

— Составим. — Сойер достал из кармана халата бланк, начал заполнять, дата, номер дела, перечень образцов, имя изымающего агента. — Куда повезете?

— Джорджтаунский медицинский центр. Фармакологическая лаборатория доктора Стэнфорда. Радиоиммунологический анализ на сердечные гликозиды.

Сойер остановился, не дописав строчку. Поднял голову.

— Стэнфорд? Уильям Стэнфорд? Я читал статью в «Джорнэл оф Форенсик Сайенсиз». Метод определения дигоксина в тканях по антителам… — Он посмотрел на меня с новым выражением. — Агент Митчелл, если Стэнфорд обнаружит гликозиды в тканях Уэстона, это будет первый задокументированный случай диагностики отравления дигитоксином в судебной практике. Первый.

— Возможно.

— Можно я поеду с вами?

Я не ожидал этого. Посмотрел на Сойера, молодого, рыжего, с горящими глазами, и увидел то, что узнавал безошибочно: голод. Не карьерный, не тщеславный. Профессиональный голод человека, понимающего, что стоит на пороге чего-то нового, и не желающего упустить момент.

— Поехали, — сказал я.

Джорджтаунский университет, кампус на холме над Потомаком, готические башни, красный кирпич, плющ на стенах. Медицинский центр находился в отдельном корпусе на юго-западной стороне, современный, бетон и стекло, построенный в шестидесятых. Фармакологическая лаборатория на третьем этаже, крыло «Б», дверь с табличкой «Уильям Дж. Стэнфорд, доктор фармакологии, профессор».

Чен позвонил заранее, и Стэнфорд нас ждал. Невысокий мужчина лет пятидесяти, лысеющий, с аккуратной бородкой и внимательными карими глазами за очками в золотой оправе.

Белый халат, под ним твидовый пиджак с кожаными заплатами на локтях, университетский профессор до мозга костей, из тех, кто живет в лаборатории и ходит домой только спать. На столе стопки научных журналов, россыпь пробирок в штативах, три микроскопа разных размеров и бронзовый бюст Парацельса, маленький, дюймов шесть высотой, используемый как пресс-папье.

— Агент Митчелл? — Рукопожатие мягкое, профессорское. — Ваш коллега Чен объяснил ситуацию по телефону. Возможное отравление дигитоксином, три недели после смерти. Интересный случай.

— Интересный одно слово. Доказуемый совсем другое. Можете определить дигитоксин в этих образцах?

Стэнфорд взял контейнер, поставил на лабораторный стол. Откинул крышку, осмотрел пробирки, прочитал бирки. Взял одну, с образцом печени, поднял к свету, покрутил.

— Три недели в формалине. — Он поставил пробирку обратно. — Дигитоксин вещество относительно устойчивое, не разлагается так быстро, как некоторые другие гликозиды. В печени накапливается при метаболизме, концентрация там максимальная. Если доза достаточно большая, чтобы вызвать смерть, следы сохраняются до шести-восьми недель в фиксированных тканях. Три недели вполне в пределах.

— Метод?

Стэнфорд прошел к другому столу, на котором стоял прибор, непохожий ни на один из тех, что я видел в лаборатории Чена. Прямоугольный корпус серого металла, размером с большую пишущую машинку, с круглым колодцем для пробирок в центре и панелью с циферблатами и переключателями. На корпусе этикетка: «Баумэн РИА-100. Радиоиммуноанализатор.»

— Радиоиммунологический анализ, — сказал Стэнфорд, — основан на конкуренции. У меня есть антитела к дигитоксину, специфические белки, реагирующие только на это вещество и ни на что другое. Плюс радиоактивная метка, дигитоксин, помеченный тритием, слабым радиоизотопом водорода. Я смешиваю экстракт из образца ткани с мечеными антителами. Если в ткани есть дигитоксин, он конкурирует с меченым за связывание с антителами. Чем больше дигитоксина в образце, тем меньше радиоактивного связывается. Измеряю радиоактивность, и получаю концентрацию. Точность до нанограммов.

— Сколько времени?

— Экстракция займет час. Инкубация с антителами еще четыре часа. Измерение будет тридцать минут. Итого к вечеру.