Крест и порох - Страница 53

С рассветом, горя нетерпением, ватажники высыпали из острога, в десятки рук подняли струг, донесли до воды, перевернули на прибрежном пляже и, войдя в волны глубже чем по колено, аккуратно опустили.

Ондрейко Усов, главный корабельщик, тут же забрался внутрь, пробежал вперед-назад, суя нос под лавки и заглядывая в щели. Потом прошел еще раз, но теперь старательно раскачивая струг с боку на бок.

– Вроде нигде пока не течет… – И он махнул рукой: – Весла несите!

Казаки, помогавшие ему в работе, быстро притащили весла с нескольких лодок, забрались внутрь. Поплыли.

Сперва вокруг острова, часто останавливаясь – видимо, осматривались. Потом бодро направились к старому острогу, возле которого и застряли на целый день. Зачем – все догадались с легкостью, и вернувшийся струг, просевший под тяжестью огромного золотого идола, встретили приветственными криками.

– Ни единой течи! – крикнул с носа Ондрейко. – Лучше нового!

Юная шаманка прижалась к плечу мужа и сказала:

– Кажется, мне пора собираться на вылазку. Струг есть, добычу вывезти удастся.

– Постой, – обнял Митаюки казак. – Я все мыслю, а ты сдюжишь такое поручение? Ты ведь сказывала, тяжелая ходишь. Тебе ныне уже трудно должно быть бегать да плавать. Ратное дело и мужику здоровому не всякому по плечу! Многие бабы наши, вон, уже заметно в теле раздались, им и вовсе не побегать.

Шаманка прикусила губу. Она уже и думать забыла, что там еще два месяца тому на берегу высказала, дабы дикарей поглубже пронять. И ведь смотри же ты: запомнили!

– Ну, ты понимаешь, Матвей… – потянула она, лихорадочно придумывая, как выкрутиться. Признаваться в том, что колдуньи рода сир-тя умеют беременеть или оставаться чистыми по своему желанию, юная шаманка совсем не хотела. – Мы ведь каждый день да не один раз друг другом наслаждались. Я уверена была, что уже в положении. Но пока ничего не чувствую. Так что не беспокойся, справлюсь…

Митаюки подтянула его за бороду ближе к себе и ласково поцеловала в губы.

Как было заведено, от острога ватажники отплыли вечером. Остяк и сир-тя – впереди, в самом первом, грубо отесанном челноке, вырубленном казаками еще в верховьях. Маюни был в своей малице, без пояса с саблей и без бубна. Митаюки – в истрепавшейся вконец кухлянке и без ремня. Вместо трофейного поясного набора вождя сир-тя она обвязалась двойной веревкой, сплетенной из лыка, на которую повесила мешочек с околотым камнем, костяные шило и иглу, пару кусочков замши и кое-что из шаманских мелочей, на которые среди прочего хлама никто бы внимания не обратил. Зато на дне челнока, накрытые лубяной рогожей, лежали два бивня троерога. Ну, и кое-какие припасы в дорогу, конечно же.

Митаюки-нэ была родовитой шаманкой, чужие чувства, а иногда и мысли ощущала отлично. А чтобы заметить исходящую от маленького дикаря-ханта ненависть, и талант не требовался. Паренек этого даже не скрывал. Посему девушка и не пыталась с ним заговаривать. Ничего, кроме грубостей, не услышишь. Главное, чтобы дело свое справно исполнял. А там – пусть хоть удавится от злобы.

Маленькая, длинная и почти не нагруженная однодревка двигалась заметно быстрее, нежели глубоко сидящие, большие лодки казаков, и потому вырвалась вперед сразу, оставив спутников далеко позади. К рассвету караван из струга и двух лодок окончательно растворился в тумане за двумя излучинами.

Само собой, в первую ночь они плыли без задержек, дабы дозорный с летучего болотного ящера не заметил путников, идущих в колдовские земли. Утром Маюни останавливаться тоже не стал. Долбленка была мала, паренек прижимался ближе к берегу, скрываясь под прибрежными кустами, так что заметить однодревку с высоты было почти невозможно. На третий день берега украсились уже крупными деревьями, а потому и прятаться особо не требовалось. На четвертый – кроны местами и вовсе смыкались над головой. На шестой лазутчики уже подобрались к местам былых сражений.

– Если кого встретим, говори поменьше, ты себя выдашь, – предупредила юная шаманка. – Глупого нелюдимого охотника изображай и хрипи, будто болен. Запомни: меня зовут Митаюки-нэ! И если я вот так пару раз сожму и разожму пальцы, то окликай, маши рукой. Мало ли мне от собеседника нужно будет избавиться? Воины порой бывают ужасно надоедливы!

Вскоре впереди показалась многократно политая кровью луговина, ныне тихая и мирная, успевшая даже зарасти сочной травой.

– Брод я вижу, поворачивай, – распорядилась шаманка. – Нам нужна вторая левая протока.

– Сир-тя… – недовольно буркнул, словно выругался, паренек, но послушался.

Однодревка покатилась по течению. До примыкания первой протоки было всего с час пути – они проскочили ее совсем недавно. И как только впереди появился просвет, Маюни неожиданно повернул в него.

– Ты чего? – возмутилась Митаюки. – Нам вторая нужна!

– Проверю, – односложно ответил паренек, притыкая лодку носом к берегу. Спрыгнул за борт, по мелководью прошелся вперед, вскоре скрывшись за излучиной. Почти сразу вернулся, забрался на корму и мрачно погнал долбленку вверх по течению.

– Ты куда?! – повысила голос шаманка. – Нам нужна вторая!

Маюни хмуро на нее посмотрел, и Митаюки ощутила у него внутреннюю борьбу чувств, что-то между желаниями стукнуть веслом по голове или успокоить. Победило второе. Паренек указал на берег, на корни выдающихся в русло растений:

– Царапины видишь, да-а? И там, под тем берегом? Когда тут плавали, на излучине или течением выносило, или сами близко поворачивали. И задевали, да-а. Тут ходило много лодок. Тебя обманули. Путь к селению здесь.

Охотника наполняла уверенность в своей правоте, и потому спорить девушка не стала. В конце концов, гребет он. Если ошибется – сам виноват, самому больше плыть.

Челнок продолжал пробираться выше, изгиб за изгибом, и вскоре они миновали участок берега с утоптанной за ним травой и ломаным кустарником. Тут явно была чья-то стоянка.

Маюни победно глянул на спутницу, Митаюки пожала плечами.

Еще излучина, и впереди открылось густо заросшее камышами болото. Протока сузилась, но зато стала глубже, паренек даже не доставал веслом дна. Еще сотня-другая саженей, и русло раздалось, превратившись в заросший ряской пруд, течение исчезло.

– Вон протока! – заметила разрыв в камышовой стене шаманка.

Паренек навалился на весло, направил нос лодки в проход, и уже через десяток шагов камышовые заросли оборвались, уступив место низкорослым осинкам. Впрочем, берег поднимался, и за чахлыми деревцами величественно вздымались вековые сосны, понизу опушенные лещиной и можжевельником. В нос ударило едко-кислым смолистым ароматом, перед лицом промелькнули несколько стрекоз, послышалось стрекотание птиц.

– Мы миновали ведовской круг, – прошептала шаманка, крутя головой. – Наговоренная защита от чужаков. Где-то здесь должен быть обережный амулет.

– Чего бормочешь, да-а?

– А ты молчи и помни, о чем я тебя упреждала…

За склонившейся к воде лещиной открылся узкий песчаный бережок. Скорее даже – спуск к воде. И на нем стоял могучий воин сир-тя, высокий и статный, загорелый, в замшевой набедренной повязке до колен, украшенной на поясе беличьими хвостиками и роскошными ножнами с торчащей из них резной костяной рукоятью. Левая нога была чуть отставлена к древку копья, которое воин удерживал полусогнутой рукой. Кожа влажно блестела, под ней мелко подрагивали внушительные мышцы. Суровый подбородок, выставленный вперед, зачесанные на затылок и стянутые ремешком волосы.

Было от чего тревожно забиться девичьему сердцу!

– А-ах! – невольно выдохнула юная шаманка. – Маюни, греби к берегу!

– Кто ты такая и куда держишь путь? – величественно спросил ее воин.

– Я… Я Митаюки-нэ из Яхаивара, с озера, – девушка махнула рукой на юг. – На реку отселились семьей, да обносились сильно. Хотим с братом бивни тихтиорда на кухлянки меховые выменять… – Шаманка приподняла рогожу на днище. – Или хоть на мех для кухлянок. А у вас тут такое маленькое селение?