Крест и порох - Страница 30

Здесь развернутые пологи оказались уже не одеялом общим, а крышей – сшитые кожи легли на макушки и ветви кустарника, слегка их пригнув, и остались там, позволяя путникам без труда выпрямиться во весь рост. Митаюки это показалось куда более уютным, но Ганс Штраубе, наоборот, ругался, боясь, что среди зелени коричневые шкуры окажутся слишком заметными. Веток поверх них немец и казаки накидали изрядно, но сравниться сочностью с настоящими зарослями эта маскировка, конечно же, не могла.

Иван Егоров, пытаясь понять, куда попала его ватага, разослал в разные стороны три дозора, выставил двух часовых, после чего путники улеглись отдыхать.

Матвею довелось караулить во вторую смену. Поэтому Митаюки-нэ благополучно заснула в его объятиях. А когда немец поднял казака сторожить – поднялась вместе с ним, ненадолго выскочила из-под мехового навеса, быстро стрельнула глазами по небу. Ничего не заметила, но все равно как можно быстрее вернулась назад. Серьга вел себя куда спокойнее: уселся на камень у края полога, положил копье на колени и принялся скользить взглядом по кустарнику то справа, то слева. Но больше – слушать, что происходит в колышущихся на ветру зарослях. Девушка подошла к нему ближе, села напротив, поджала под себя ноги. Казак остановил взгляд на ней:

– Это правда, что ты понесла?

– Мы спим вместе уже много дней. Разве ты не знаешь, что после сего случается?

Матвей криво усмехнулся, стрельнул глазами вправо, влево. Кустарник тихо шелестел, стрекоча кузнечиками и попискивая невидимыми птицами, время от времени выбрасывал в полет стремительных стрекоз или ярких мельтешащих бабочек. От него пахло сладким липовым медом и прохладным соком свежесломанной осоки.

– Скажи, зачем ты пришел в наши земли, Матвей Серьга? – неожиданно спросила Митаюки.

– Веру Христову защищать, – пожал плечами мужчина.

– Разве сир-тя ей угрожали, Серьга?

– Я казак, я должен защищать истинную веру. Басурман мы побили, схизматиков побили, – задумчиво подергал себя за бороду Матвей. – Вот, сюда пришли.

– Вы пришли сюда только потому, что в прежних землях не осталось с кем воевать? – удивилась шаманка.

– Дело казака за веру Христову живот свой положить, – уклончиво ответил Серьга. – Вот в походы и ходим.

– Но ведь ты можешь погибнуть!

– Все погибают, и я погибну, – без особого восторга, но и без горести ответил мужчина. – Уж лучше от пули литовской али сабли татарской, нежели от болезни какой или иной гадости. Все умрут. Так лучше уж со славою и веселием, нежели лихоманкой задыхаясь али от колик высыхая!

– Неужели вы все такие? Там, в твоих землях, откуда ты пришел?

– Отчего же? Есть те, кто с торга живет. Есть те, кто землю пашет. Да токмо не мое это, девка! Тоскливо мне в грядках ковыряться. Песни душа просит, радости. Лихости, одним словом.

– Коли сир-тя примут веру вашу, что потом будет?

– Примут – и славно. Стало быть, дальше пойдем, – пожал плечами казак.

– Оставите как есть и дальше пойдете?

– А чего еще надобно, коли язычество поганое искоренится?

– Если вам ничего не надобно, кроме славы и веры в бога вашего, зачем вы забираете идолов?

– А вдруг нас все же не убьют? – ехидно ухмыльнулся Матвей Серьга, и юная шаманка легко ощутила из его эмоций, что ждет тогда лихого казака скучная сытая жизнь, безделье и унылая смерть в окружении родственников и в своей постели. От которых он, на самом-то деле, отказываться ничуть не собирается. Девушка открыла рот, но о будущем дикаря – и своем собственном – спросить уже не успела: справа из кустов послышался треск. Матвей вскочил, держа рогатину наперевес, а из ивняка послышался сдавленный вскрик:

– Каза-аки!!!

Мгновением спустя из трещащих ветвей выпрыгнул Маюни, замедлил шаг, испуганно потыкал пальцем через плечо. Еще миг – и над пареньком показалась вытянутая зубастая морда, распахнулась…

– Х-ха! – Толкая копье за основание ратовища обеими руками, Серьга быстро и уверенно вогнал рогатину в основание пернатой шеи волчатника, прыгнул вперед, дальше, на ходу выхватывая саблю, и одним взмахом раскроил голову второго хищника, повернулся к третьему. Митаюки вскинула руку, собираясь спутать зверю мысли пугающим заклинанием, но тут неожиданно Маюни развернулся, подпрыгнул и обхватил обеими руками пасть волчатника, захлопнув ее и не давая раскрыться снова. От повисшей на морде тяжести хищник потерял равновесие и воткнулся острым кончиком морды в землю. Тогда шаманка плюнула на чары, схватила одну из лежащих пик и просто воткнула ее под встопыренное крыло.

В кустах шумным падением завершилась схватка казака с четвертым зверем. Матвей бегом вернулся к навесу, с облегчением перевел дух, выдернул пышное перо из хвоста мелко вздрагивающего в судорогах волчатника и принялся тщательно вытирать клинок.

– Что здесь происходит?! – выскочил к месту стычки Иван Егоров, раскрасневшийся со сна, но уже с копьем.

– Вот, атаман, – тяжело дыша, указал на туши Маюни. – Мясо привел.

– Митька и Ондрейко где?!

– Там, у прогалины сухостойной, – неопределенно махнул остяк. – Дрова волокут. Я путь обратный лучше помню… Я и побежал…

– Молодцы, – похлопал его по плечу атаман. – Славные казаки. Однако с дровами, мыслю, надобно ребятам помочь, пока не стемнело. Показывай, куда идти.

Ввечеру, когда на кустарник наползли сумерки, путники развели большой костер, на котором один за другим зажарили добытых зверей – по вкусу и вправду неотличимых от куриц, – наелись досыта, от пуза. Пользуясь возможностью, люди раздевались, развешивали возле огня одежду, наконец-то высушивая ее после столь долгих мук. Оценив происходящее, Егоров объявил долгий привал – три дня на отдых, – назначил новые, дальние дозоры.

Перед рассветом казаки затушили огонь, закрыли кострище кронами прижатых к земле деревьев, дабы зеленее смотрелись, лагерь выпустил в густые заросли три маленьких отряда по три казака в каждом и затаился.

– Не оставил все же нас Господь своей милостью, – тихо сказала Устинья, одну руку закинув за голову, а другой держа ладонь млеющего от такого счастья Маюни. – И от голода спас, и от холода, и в место спокойное привел. Благодарность бы ему вознести. Отец Амвросий, а можно ли здесь службу отстоять, без церкви?

– Не может тебе батюшка ответить, прости господи, – вместо священника ответил Афоня. – Горло у него менквами порвано. Не может говорить более.

– А ты отстоять можешь?

– Какой из меня священник, Устинья? – пожал плечами паренек. – Я всего лишь служка, токмо утварь церковную расставлять умею. Да и та, вишь, пропала…

– Так мы что, выходит, совсем без батюшки остались?! – приподнялась с меховой накидки девушка.

– Господь милостив. Может, еще и исцелит, – неуверенно ответил Афоня.

После этих слов несчастный священник поднялся и медленным шагом вышел из-под навеса, сразу растворившись среди густого кустарника. Воевода останавливать его не стал. В здешних зарослях одинокого человека с трех шагов не разглядеть. Это большую колонну издалека видно. А один – пусть гуляет.

– Давайте спите, – посоветовал Егоров. – Ныне день у нас для отдыха, а ночь для хлопот. Как стемнеет, спуску не дам никому!

Устинья и Афоня промолчали. А с другой стороны навеса в ивняк выскользнула тихая малорослая тень…

Отец Амвросий принял кару свою со смирением. Да, Господь лишил его речи, лишил права обращаться к нему гласною молитвою, отнял возможность вести службы, принимать у прихожан исповедь, приводить их к причастию. Но ведь священник знал и то, чем вызвал гнев божий. Блуд, духовная слабость, нарушение требований целибата… За такое он и сам бы на брата во Христе строгую епитимью наложил. Вот и до Амвросия Господь дланью карающей дотянулся, обетом молчания отяготил. Да так сурово, что не поспоришь.

Именно о грехе своем и покаянии намеревался помыслить отец Амвросий, уединяясь после очередного разговора среди паствы, в который раз напомнившей ему о наказании. Выбрав небольшую возвышенную прогалинку, он опустился на колени, поворотившись к настоящему, не бесовскому солнцу, и стал отвешивать глубокие поклоны, перемежая их широким крестным знамением. Во имя Отца и Сына и Духа святого…