Крепость Магнитная - Страница 29

И стала Дина Ксаверьевна усложнять не только домашние задания, но и те, которые надлежало выполнять в классе. Для всех одну-две задачки, а для него — шесть-семь. Пока класс бьется над первой задачей, Дударев, глядишь, уже третью, а то и четвертую решил. Щелкает, будто орешки! Иной раз, решив все задачи, начинал придумывать свои собственные. Над одной из таких «задачек» долго пыхтела сама учительница. Решила все-таки. Больше всего ее удивило, что задача составлена на дроби. Откуда он, Дударев, мог знать дроби? В школе их пока не проходили. И однажды услышала:

— Друг научил. Рабфак заканчивает.

— Замечательный у вас друг, — только и сказала она.

Дина Ксаверьевна волновалась, переживала, потому что ничего больше не могла дать такому способному ученику, и однажды призналась в этом заведующей. Та пригласила Дударева в канцелярию, устроила экзамен и в тот же день перевела его в старшую группу. Но Дударев и там вскоре уперся в «потолок». И там программа для него оказалась такой, как если бы ему, взрослому человеку, предложили воспользоваться соской.

Заведующая — хрупкая, остроносая женщина, та самая, которая боялась, что Дударев будет плестись в хвосте, потянет назад всю группу, теперь не могла нарадоваться: «У него незаурядные способности!» — заявила она и сама взялась за его дальнейшее образование. Занятия строила так, что Дударев больше работал самостоятельно. Много читал.

Книги открыли ему другой мир, околдовали его, и он уже не мог прожить без чтения ни одного дня.

Трудно давалась устная речь. Никак не мог отвыкнуть от своих «чаго», «покеда», «ишшо». Все это въелось в мозги с детства и, казалось, останется навсегда. «Ну и пусть!» — успокаивал себя. Не сам же он выдумал эти слова! Так говорили дед с бабкой, отец, мать… вся Неклюдовка, что ж тут зазорного: как люди, так и он! Вот разве что перед девками стыдно. Услышав от него «надысь», «коеводни» или еще чего — смеются. Парни не замечают, а этим только подай: стрекочут как сороки!

Двадцать седьмой барак, в котором поселился Платон, кто-то в шутку назвал «галереей искусств». Его обитатели, стремясь украсить свой быт, выклеили на стенах немало всяких картин и картинок, плакатов, фотографий. У одного над койкой красовалась выдранная из книги «Клеопатра со змеей». У другого — «Боярыня Морозова». А то серия карикатур, взятых из журналов «Смехач» и «Лапоть». Федор Глытько приколотил гвоздями купленную на рынке картину «Гибель Чапаева». Местный художник, не пожалев красок, изобразил реку Урал невероятно бурной, а в волнах — тонущего Василия Ивановича. Белогвардейцы стреляют по нему из винтовок, и некому спасти героя.

Картина растрогала Порфишку и особенно Антонио. И тот и другой вновь и вновь рассматривали ее.

— Чапаев — это Гарибальди, — говорил итальянец. — Даже больше… За первую Страну Советов погиб.

Не ушел от соблазна украсить свой угол и бывший батрак, а ныне возчик — Родион Халява. Ни картины, ни фотографии его не интересовали, а вот… грамоты. Достав из сундучка все свои восемь грамот, полученных за ударный труд, расположил их на стене веером: смотрите, вот она моя жизнь!

Но всех и вся превзошел Трофим Глазырин. Ночью, когда все спали, он достал из чемодана пачку этикеток, содранных с самых разных бутылок, и буквально залепил ими простенок.

Придя утром на работу, уборщица, которую почему-то звали баба Савка, долго рассматривала эту новую выставку. Но вот подступила к Глазырину:

— Змей-искуситель! — выкрикнула она. Через тебя, может, я вдовой осталась! Это ж ты, поди, мужа моего, Луканю, споил… Погубил его!.. Это не через твой ли первач он в обчественный нужник упал?.. Что ж ты, проклятущий, надумал, хочешь, чтоб и другие туда — вниз головой?! — Вскинув метлу наперевес, бабка двинулась вперед и в один миг очистила стену от скверны. Замахнулась на Трофима, но он ухватился за метлу:

— Не трожь! Струмент поломаю.

И поломал бы. Да тут в защиту бабкиного «струмента» и самой бабки кинулся вошедший в барак Глытько:

— Гэть водочна пропаганда!..

Увидя их соединенные силы, Глазырин перешел к обороне, а вскоре и совсем ретировался.

— Это ж надо, чтоб всяку муть на стину! — возмущался Глытько. — Ось дуб так дуб!

Внес свою лепту в оформление барака и Порфирий Дударев. Вернувшись с выпускного вечера, он тут же вывесил на стенке свой Похвальный лист. Смотрите, мол, я теперь грамотный! Ни отец, ни дед карандаша в руках не держали, а я — пишу, читаю, умею считать!

Осмотрев Порфишкин лист, жильцы барака высказались по-разному:

— Коли все учеными станем, кто ж тогда работать будет? — уныло произнес Халява.

Дед Алесь, приехавший из Белоруссии, возразил:

— Ясче лепш дела пойдуть! Машин, как у Ермании, понастроим, механизьмов разных. Анжинер, он все могеть, хоть лисапет, хоть трахтор…

Дударев не обращал внимания на эти разговоры. Уткнувшись в книгу, читал, боясь потерять время. Читал он всюду, в любой обстановке, на ходу, возвращаясь с работы, сидя в тряской грабарке или дожидаясь горячей воды в бане. Неизъяснимые чувства охватывали его душу, когда он брался за новую книгу. О чем она расскажет? Куда поведет? Какие откроет истины? Верил, каждая книга что-нибудь да оставит в памяти. Пусть небольшое, а все же оставит! Но есть книги, которые запоминаются целиком, не забываются, сопутствуют человеку всю жизнь. Такой стала для него книга «Мать».

В тот вечер Ладейников и Федор Глытько вернулись в барак раньше обычного: не было последнего урока, и они поспешили домой с надеждой почитать перед сном. Еще с порога обратили внимание на спящего Родиона Халяву. Лежа на спине, тот издавал негромкий надоедливый храп с присвистом. Возчик засыпал раньше всех: чуть стемнеет, уже на боковую.

— Ложитесь, пока есть не захотели! — обычно наставлял он.

Родион любил сытно поесть, но не всегда охотно тратился на это. Скажут, бывало, хлопцы: «Пошли в буфет, поужинаем». Замотает головой: «С ума сошли, там же дорого! Да и поздно уже, можно и, не евши, переспать». Была у Родиона задумка — скопить денег на лошадь, вернуться в свою деревню, где еще не все колхозники, и спокойно зажить на своей полоске. У каждого, понятно, свои планы, своя цель в жизни. Один загадывал — как скорее постичь ремесло каменщика, другой — сталевара. Мечты Родиона сводились к лошади. Еще дед его собирался обзавестись лошадью, но так и умер безлошадным. Не мог приобрести «тягла» и отец, а вот он, Родион Халява, непременно вернется домой на собственной лошади. Который год откладывает денежки. Будет у него лошадь!

Возчик постоянно ломал голову над тем, как сэкономить лишний рубль. Из одежды и обуви ничего не покупал, донашивал то, в чем приехал. А сколько раз чинил и перечинивал сапоги! А как питался? Продукты и овощи покупал лишь те, которые дешевы. Но прежде, чем их купить, назначал самую низкую цену. Затем осторожно набавлял. Хозяин в конце концов сдавался, и Родион выгадывал двугривенный, а то и полтинник. В общем, смысл его философии сводился к давно известному: только курица от себя гребет.

Увидя Дударева в окружении нескольких человек, среди которых были Антонио, Климов, дед Алесь, Ладейников подошел к ним.

— Чем так увлеклись?

Антонио приложил палец к губам: тихо! Порфишка продолжал:

— …И вышел из шатра Емельян Пугачев и сказал: бедных не трогать, богатых — не жалеть! А крепость Магнитную, что на пути встала — брать! Всех вояк и тому подобных слуг Катерины…

— Стоп! — сказал Платон и, подозвав Глытько, пояснил: — Вот же он, читчик! А мы головы ломали, кого в десятый барак послать. Согласен, Порфирий?

— Отчего ж нет. Можно… Жалко, крепость Магнитную извели, можно сказать, совсем изничтожили. Мы с вами уже здесь на стройке были, когда ее доламывали. Потому что все равно должна уйти под воду. Вон какую плотину возвели! Сколько воды стало!.. А крепость, если сказать по-ученому, — реликвия. Ее остатки, как святыню, беречь следовало. Вот бы сейчас на нее взглянуть, бревна те потрогать, за которые Пугачев брался… Без того, что было, не обойтись. Старина, она силу духа придает!