Красный властелин - Страница 7

А вот в последние месяцы концентрация трогательного единения с природой, вплоть до спешного насильственного слияния — сугубо в целях выживания, стала настолько велика, что ну её к Белоглазому! Даже облегчиться по-людски нельзя — всё смотришь, как бы змея за самое дорогое не укусила. Суета срамная, в общем, а не отправление естественных надобностей.

— Соль? — Баргузин дотронулся до низкого свода рукотворной пещеры, поблёскивающего в слабом свете спрятанного под стеклянным колпаком сгустка огня, и лизнул палец. — Точно соль.

— Ты марципанов ждал? — ирония десятника опасно приблизилась к отметке «сарказм», но бывший профессор на удивление спокойно отреагировал на новую подначку.

— Я же не видел, как её добывают.

— Ага, прямо в мешках в земле родится, — но и этот «укол» Матвея не достиг цели.

Насмешки старшего десятника стали привычным ритуалом и больше не вызывали обид или раздражения. Такой уж он уродился, ничего не поделаешь.

— Много её.

— И это хорошо, — Барабаш заворочался, устраиваясь удобнее на расстеленном трофейном плаще. — Ни одна благородная сволочь нас не учует.

— Почему?

— Так соль же, — Матвей замолчал, полагая, будто единственного слова достаточно для объяснения.

— И чего? — повторил вопрос Еремей, у которого природная любознательность учёного пересиливала чувства усталости, голода и жажды. — Они же не кровососы?

— Есть какая-то разница? — пожал плечами старший десятник. — На ихнюю магию соль, чеснок и осина действуют точь-в-точь как на упырей.

— Э-э-э…

— Правду тебе говорю. Серебро, конечно, их не убивает, а в остальном очень похоже.

— Этого не может быть! — Еремей, никогда раньше не интересовавшийся особенностями пиктийского колдовства, сейчас пребывал в некоторой растерянности. — Они же тёмными нас называют, а не себя.

— Ну и что? — ухмыльнулся во весь щербатый рот старший десятник. — Меня вот бабы как только не называли… и знаешь, до сих пор ни лаять не начал, ни хвост не вырос, ни… хм-м… остальное. Разве дело в названиях?

— В чём же?

— Ну как тебе объяснить? Ты, Ерёма, маг?

— Нет.

— Вот видишь! А вовсю пользуешься магическими артефактами, огнеплюйками в том числе. Или взять вот эту лампу…

— В огнеплюйках энергия Владыки!

— А я про что толкую? Сами ничего не умеем, а магию успешно применяем. А ведь мы с тобой, по мнению пиктийцев, и есть тёмные людишки. Тундра неогороженная, так сказать.

Если у бывшего профессора и было иное мнение, то вслух оно не прозвучало. А старший десятник привстал, прислонился спиной к белесой от выступившей соли стене и продолжил крайне познавательную лекцию:

— Да, Ерёма, в Родении любой житель может купить в ближайшей лавке магическую хреновину и пользоваться в собственное удовольствие. У тебя дома кухарка была?

— Я в трактире столовался, — признался Баргузин. — Но какое отношение имеет кухарка к магии?

— Самое обыкновенное. Все эти подогревающие шкафы, самокрутные мясорубки и прочее… даже хлебопечки, в конце-то концов.

— Уж не хочешь ли ты сказать, будто Владыка самолично занимается подобными мелочами? — с оскорблённым видом заметил Еремей.

— Зачем самолично? — Матвей уже не удивлялся дремучей невежественности профессора в любых вопросах, кроме древнего шаманизма северных народов. — На заводах всё делают.

— Без магии?

— Ну! Потом только кристаллы вставляй, и оно работает.

— Как?

— На энергии, дурень!

То, что всё работает на энергии, Еремей знал и раньше. Но кто же её засовывает в магические кристаллы?

— Слушай, а у пиктийцев разве всё иначе?

Старший десятник нахмурился и произнёс застывшим, «мёрзлым» голосом:

— Деревни, через которые мы проходили, помнишь?

Баргузин вздрогнул и что есть силы зажмурился. Бесполезно — перед глазами всё равно вставали образы и воспоминания. Высушенные до состояния мумий тела на улицах… приколоченные подковными гвоздями к стенам собственных домов женщины, из ран которых не текла кровь… обугленные столбы, на которых в переплетении цепей едва угадывалось то, что ещё недавно было человеком… Нет, лучше бы это забыть. Но получится ли?

— Магия?

— Она самая. Видишь ли, в чём дело, — Матвей задумался, подбирая правильные слова. — Пиктийцы работают с энергией напрямую, собирая её внутри и пропуская через себя. Пропускают они, суки… И могут забирать из живого человека. Пока ещё живого человека… твари…

— Но как…

— Каком кверху! — неожиданно разозлился Барабаш. — Мы с тобой для них всего лишь жратва.

Еремей прикусил губу. Биармийские шаманы в незапамятные времена использовали жертвоприношения для увеличения силы, но то были овцы, козы, олени. Корову — редкую в тех краях — в сложных случаях могли пожертвовать. Но не людей же? Хотя если посмотреть с другой стороны…

— К Белоглазому такую сторону! — прозвучало вслух.

— Что?

— Так, задумался, — пояснил Баргузин. — А пытки, значит, для более полного выхода энергии?

— Аристократы Империи славятся бережливостью, — кивнул старший десятник и предложил: — Давай спать, Ерёма, а то скоро выходить.

Еремей долго ворочался, прислушиваясь к мерному сопению безмятежно спящего командира, но так и не смог заснуть сам. Да ещё камни под расстеленным плащом впивались в бока даже сквозь кольчугу, а в голове всё звучал недавний разговор. Наконец не выдержал, встал и побрёл к выходу, благо спускаться на большую глубину давеча не решились. Боясь заблудиться.

— Ты куда? — окрик Барабаша застал Баргузина на половине пути.

— Да я тут…

— Приспичило? Не переживай, Ерёма, перед боем у многих такое, только никто не сознаётся.

— Перед боем? Ты же говорил, что в разведку пойдём.

— Одно другому не мешает, — старший десятник тоже поднялся на ноги и с хрустом потянулся. — Была бы задница, а уж приключения на неё найдутся сами собой.

— Пожрать бы чего, — Еремей вспомнил об остатках приличного воспитания и поправился: — Поесть, в смысле…

— Обойдёмся, — Матвей туго затянул пояс и поправил ножны с мечом. — Готов?

Конечно, готов. Нищему собраться — только подпоясаться. Тем более вещей за время странствий по вражеским тылам накопилось немного. Тут не то что лишнее, даже нужное тяжело таскать. За исключением оружия: колющего, рубящего, режущего и дробящего наблюдалось в явном избытке.

— И чтобы муха не смогла незаметно пролететь! — внушительный кулак Пашу Мозгол-нойона, вкусно пахнущий чуть пригоревшим бараньим жиром, замаячил в опасной близости от сломанного в недавнем бою носа Арчи Выползка. — Понял?

— Всё понятно, блистающий джучин! — Арча чуть отодвинулся, дабы возможный удар получился слабее, и уточнил: — А замеченные мухи могут пролетать?

— Ты дурак? — под немигающим взглядом Пашу Мозгола Выползок почувствовал себя крайне неуютно.

— Прости, блистающий джучин!

Честно говоря, шаман Лисьей сотни тумена Левой Лапы грубо льстил нойону, называя званием, достойным лишь предводителя полной руки. Тот не возражал, надеясь когда-нибудь стать им. Тумен — палец, полная рука — железный кулак. Именно такой, которого боится хитрый Арча.

А что ему остаётся делать? Льстить, хитрить и бояться — удел слабых. Нет, конечно, Небесная Кобылица в конце концов обратит внимание на своего верного слугу и ниспошлет великую силу. Больше, чем великую — величайшую! И тогда все взвоют, как собака-падальщик, и приползут на коленях! Абсолютно все!

Первыми заплатят проклятые пиктийцы, отобравшие коней на корм не менее проклятым летающим ящерицам. Во что они превратили некогда вольный народ? В мягкое мясо для роденийских мечей. Как жить воину без коня? Никак не жить. Только и остаётся, что умирать пешему, совсем не надеясь после смерти возродиться великим воителем или, если очень повезёт, вороным иноходцем из Небесного Табуна.

А роденийцы тоже будут наказаны, но чуть позже. Сначала презренный Пашу Мозгол ответит за унижения и оскорбления, нанесённые великому шаману. Кто заставил его, сильномогучего Арчу Выползка, охранять временное стойбище подобно пастуху, трясущемуся над последним полудохлым бараном? Разве это удел служителя высших сил?