Красивая, но одинокая - Страница 12

— На такси, а что?

— На парковке меня ждет водитель. Я тебя подвезу.

— С чего такая милость?

— Просто хочу подольше побыть с тобой.

— С какой целью?

— Николь, не будь такой подозрительной. — Коннер засмеялся, достал из кармана телефон и набрал короткое сообщение.

— С тобой иначе нельзя, — заметила она.

— И все же излишняя подозрительность ни к чему. — Он ухватил ее за локоть и повел к выходу. — Я жду рассказа о твоем детстве.

Рэнделл нажал на педаль, и черный «роллс-ройс-фантом» помчался по улицам Манхэттена. Николь откинулась на спинку сиденья. Коннер протянул руку и стал накручивать на палец ее рыжий локон.

— Как же с тобой трудно, Коннер, — пожаловалась она.

— Я знаю.

Если бы он отказался от своих убеждений и у них начался роман, его жизнь, возможно, стала бы проще. Но как долго это может продлиться? Весьма вероятно, все закончится после одной-двух ночей. И все вернется на круги своя.

— Ты упомянула о секретах своей семьи, — произнес Коннер. — Что это за тайны?

— Не верю, что тебе это интересно.

— Не увиливай. Меня интересует все, что связано с тобой. Вчера я искал сведения о тебе в Интернете, но не нашел ничего, кроме твоих статей. Я хочу узнать тебя как женщину, а не как журналистку.

Николь заерзала на сиденье и внимательно посмотрела на него:

— А вот это уже интересует меня. И что же ты хочешь узнать?

— Все. Можешь начать с семьи.

— Здесь нет ничего особенного. Никаких мрачных тайн. Просто ложь и отчаяние. Обстановка дома была невыносимой. Мама впадала в тяжелые затяжные депрессии. Ей прописывали сильнодействующие лекарства. Сначала она их пила, потом отказалась. При этом в семье запрещалось обсуждать то, что с ней происходит. Ее депрессии мы скрывали от отца. Мама считала, что это всего лишь «моменты грусти». Так она их называла…

— А отец? — спросил Коннер.

— Папа много работал и ничего не знал. Хотя, вероятно, догадывался, но молчал. — Николь посмотрела в окно. — Когда я была маленькой, папа часто уезжал в командировки. Его отсутствие только усугубляло мамино состояние.

Коннер помолчал, прежде чем задать следующий вопрос:

— Она когда-нибудь пыталась покончить с собой?

Николь закрыла глаза:

— Один раз. Мне было четырнадцать лет. После этого случая отец отказался от командировок, и к нам переехала мамина сестра. Чтобы следить за матерью.

— Это помогло?

— Да, ей стало лучше. — Николь повернулась к Коннеру. — Видишь, ничего интересного. Никаких драк и семейных ссор.

— Хорошо, что вы не ругались. Но все же такая ситуация травмирует детскую психику. Кто первым понял, что мама хотела убить себя?

— Я, — призналась Николь. — Я думала, она спит. Хотела разбудить ее, но мама не просыпалась. Я позвонила отцу на работу. Он вызвал службу спасения, а я так и осталась сидеть на полу и держать маму за руку. Мне было очень страшно.

Коннер хотел успокоить Николь. Он положил руку на плечо женщины и прижал ее к себе:

— Извини, что заставил тебя рассказать все это.

— Спасибо, что выслушал. Мы с отцом много говорили об этом. — Она посмотрела Коннеру в глаза. — Тогда стало ясно, что, если бы мы ничего не скрывали от папы, все могло бы быть по-другому. Близкие люди должны быть честными друг с другом. Возможно, именно в тот момент я решила стать журналистом и писать только правду. Надеюсь, мои статьи кого-нибудь спасут.

Коннер вспомнил журналиста, который написал о второй семье отца. К сожалению, это тоже была правда. Но вряд ли эта правда помогла ему, Джейн или матери. Статья открыла им глаза, но кто просил об этом того парня?

— Я рад, что ты нашла профессию по душе.

Коннер действительно был рад за Николь. Хотя понимал, что именно ее профессия стоит между ними.

Машина остановилась напротив дома Николь.

— Спасибо, — поблагодарила она Рэнделла.

Коннер взял ее за запястье:

— Я старался не думать о тебе. Не вышло, — признался он.

— У меня тоже, — ответила Николь.

Коннер улыбнулся:

— Я хотел бы вернуться к переговорам. Не думаю, что смогу заснуть этой ночью, если мы ни о чем не договоримся. — Николь закусила губу, и он наклонился к ней. — Прекрати кусать губы. Или позволь мне кусать их за тебя.

— Мы можем подняться ко мне, — предложила Николь. — Как ни удобно в твоей машине, дома как-то уютнее.

— С радостью, — согласился Коннер.

Рэнделл вышел из машины и открыл заднюю дверцу. Сначала вышла Николь, за ней — Коннер.

— Рэнделл, можешь ехать домой — распорядился он.

— Не поняла, — удивилась Николь, подходя к подъезду. — На чем ты собираешься возвращаться?

— Допустим, на такси, — ответил Коннер со своей фирменной ухмылкой.

Они поднялись пешком на третий этаж. Открыв дверь своей квартиры, Николь на секунду замешкалась. Он понял, в чем дело. Если она впустит его к себе, это выведет их отношения на другой уровень.

В первый раз они будут по-настоящему одни. Не на вечере в особняке, не у него в офисе, не дома у Джейн, а в квартире Николь.

Молодая женщина считала, что из всех мужчин, которых она впускала в свой дом, Коннер был самым опасным. Связь с ним на одну ночь могла причинить ей сильную боль. Но винить в этом она должна была только саму себя. Это она ждала от него большего.

Николь пыталась объяснить это химической реакцией, но химия пробуждает лишь физическое желание. Дело было в той глубине, которую она ощутила в Коннере. Николь не сомневалась, что его внутренний мир сложнее и богаче, чем ей казалось поначалу. И ей подсознательно хотелось познать мужчину до конца.

Николь жестом пригласила Коннера войти. Ее квартира была немаленькой по меркам Нью-Йорка, но все же не такой просторной, как пентхаус Джейн. Когда Коннер вошел, она заперла дверь и положила ключи на столик в коридоре.

— Будь как дома, — предложила Николь. — На сегодня с меня хватит вина, поэтому предлагаю кофе.

— Кофе — это прекрасно, — обрадовался он.

— Гостиная там. Можешь подождать меня на диване. Тебе сливки или сахар?

— И то и другое.

Николь прошла в кухню. Ей нужно было собраться с мыслями и решить, что она хочет узнать о Коннере и что готова рассказать ему о себе. История ее детства успокоила его, может быть, даже расположила к ней. Раз так, есть смысл ничего не утаивать. Николь задумалась. Не легче ли стать его любовницей? Трудно будет выложить всю правду о себе.

Две недели назад Николь наконец купила кофемашину. Теперь она могла готовить кофе в любое время дня и ночи, меняя, по желанию, его крепость и вкус. Уиллоу как-то назвала подругу кофейной наркоманкой.

Николь налила кофе в две чашки с надписью «Я люблю Нью-Йорк» — сувениры, купленные еще в студенческие времена. Она поставила чашки на старинный бабушкин поднос, рядом поместила сахарницу и кувшинчик со сливками, положила ложки с салфетками и понесла поднос в гостиную.

Николь ожидала увидеть Коннера вальяжно развалившимся в кресле. Однако он стоял у стены, рассматривая развешанные на ней фотографии. Его внимание привлек снимок, на котором Николь была изображена с родителями на каком-то празднике. Коннер стоял молча, но она могла поклясться, что в эту минуту он прокручивает в голове услышанное.

— Не верится, правда? — спросила Николь.

— Правда, — согласился Коннер. — Твоя мама выглядит счастливой. И отец тоже.

Николь поставила поднос на кофейный столик. Если сесть на диван, Коннер обязательно сядет рядом. Поэтому она предпочла устроиться в стоящем поодаль кресле.

Добавив в чашку сливки и сахар, Коннер сделал глоток.

— Ты действительно любишь Нью-Йорк? — спросил он, прочитав надпись.

— Да, люблю. Сначала мне было страшно, но это быстро прошло. А ты?

— Не могу сказать, что сильно люблю Нью-Йорк. Но это мой город, и я в нем живу. — Коннер сел на диван и положил ногу на ногу.

С той самой секунды, когда этот человек переступил порог ее квартиры, Николь хотелось, чтобы он остался. Ей хотелось сидеть рядом с ним, целоваться и разговаривать, а затем заняться любовью на ее большой кровати. Но каким бы сильным ни было это желание, Николь не забывала и о вопросах, которые собиралась ему задать. Это профессиональный интерес или ответы нужны лично ей? Она не знала.