Королевская аллея - Страница 48

— Само собой.

— Но сначала две рюмки тминной водки.

Они поудобней устроились на стульях, вытянув перед собой все четыре ноги.

— Забавно, что в пивных всегда говорят zwo, а не zwei[62]. Вероятно, потому, что в первом слове уже присутствует ощущение сытости.

Обсуждать сегодняшний бурный день не хотелось. Их преследует, что ни говори, выдающаяся женщина: дочь знаменитого писателя, да и сама — довольно известная поэтесса.

— После Кёльна мы могли бы поехать в Рюдесхайм, город виноделов, на горе, — я там никогда не был, потому что туда так просто не доберешься. Да и наплыв приезжих там большой. Но увидеть Дроссельгассе, хоть раз, я бы не отказался.

Клаус постучал по столу кончиком ножа. Анвар ненавидел такие неконтролируемые жесты. От периодического покачивания левой ногой — тоже что-то в таком роде — он уже давным-давно и, можно сказать, успешно своего товарища отучил. Когда человек сам отличается нервозностью, он с повышенной чувствительностью реагирует на нервозность других. А это может привести к нежелательным осложнениям в отношениях между ними: «Оставь это…», «Тогда и ты отучись шаркать в домашних тапочках…»

Хорошо хоть, что Клаус забыл о насморке, да и ухо его, похоже, опять слышит.

— Дроссельгассе?

— Там сплошные средневековые винные погребки, один за другим.

— Здесь все пьянствуют.

— Зато нет опиума. Между прочим, в моменты опьянения Европа становилась великой.

— А многие корабли — разбивались о рифы.

— Главное, что они куда-то стремились.

Анвар быстро дотронулся до руки Клауса, и тот умиротворенно прикрыл глаза.

— Счастливые пары считаются скучными, — задумчиво произнес он.

— Я не скучать.

Как это выглядело со стороны?

Посетители, искавшие туалет, обычно бросали взгляд (относительно ненавязчивый) и на темнокожего господина с голубым шелковым галстуком. Анвар в ответ улыбался. Но иногда — как бы механически. Красивое золотое кольцо на собственном пальце нравилось ему всё больше: ведь поддержкой маленького Шивы, выгравированного на кольце, не вредно заручиться даже пассивному мусульманину, которому доводилось целовать священные деревья и бормотать за столом голландские молитвы. — Из-за близости к туалетам столик, возможно, и оказался свободным; преимуществом это, конечно, не назовешь, а с другой стороны — в таком обстоятельстве честно заявляет о себе бренность человеческой плоти.

— Дружище, Карл, старый швед, неужто это и впрямь ты? — Чья-то рука тяжело легла Клаусу на плечо. Пунцовая физиономия, обрамленная поредевшими светлыми волосами, наклонилась над ним. Обручальное кольцо у этого человека, казалось, намертво вросло в плоть.

Клаус аж весь засветился радостью, тогда как Анвар был до крайности раздражен словами о принадлежности его друга к шведской нации. Неужто в течение стольких лет его, по непонятным причинам, водили за нос?

Клаус, повеселевший и даже взбодрившийся (если сравнить с последними часами), повернулся к чужаку:

— Я искренне рад наконец познакомиться с тем, кого, к сожалению, не знаю и кто не знает меня. Я, видите ли, не Карл.

Сказав это, Клаус непринужденно откинулся на спинку стула и улыбнулся новому собеседнику. Тот всё еще не убрал руку с его плеча.

— Карл… Нее, Клаус!

Лицо названного по имени мгновенно окаменело.

— Ну как же: сперва мы вместе учились в школе «Шарнхорст», потом ты нашел работу в Золингене, связанную с производством ножей… Главное, старик, что ты здесь! Из Золингенаты по вечерам мотался в коммерческую школу, ну помнишь, на Бахштрассе, рядом с зоомагазином, где в витрине была выставлена гигантская черепаха… Неужто не узнаешь Герта — у меня ведь что было, всё так и осталось при мне. Но, увы, многое прибавилось… С Ирмтруд мы с тобой тогда пару раз ходили в кино. Да, а теперь она охраняет мой домашний очаг. Нашему младшему уже двадцать, он работает на верфи в Папенбурге. Хочет стать морским инженером или чем-то в таком роде. — Клаус! Голубчик, позволь тебя обнять. Ты был тогда малый не промах. Моя Ирмтруд долго не могла тебя забыть: у Клауса, мол, ботинки всегда вычищены. Клаус, танцуя, не прижимается к девушке так тесно и никогда не наступает ей на ногу…

— Герт… — в голове у Клауса прояснилось. — Клюзер? — Он начал было вывинчиваться из стула вверх, но прервал это дело на пол-пути, развернувшись в пол-оборота. Герт Клюзер, похоже, сперва не прочь был его обнять, но ограничился тем, что два раза стукнул по плечу.

— А сам ты тоже по кораблестроительной части?

— Нет-нет, — отмахнулся тот от дурацкого вопроса. — Концерн «Тиссен», что же еще? Мы сейчас строим для себя очень большое, высокое здание, больше двадцати этажей, возле Хофгартена. Как в Нью-Йорке.

— Прима!

— А ты тогда еще посещал курсы голландского языка…

— Было такое дело.

— И я никогда не забуду, как ты брал меня с собой, когда Ирмтруд приглашала тебя на чашечку кофе, хотя поначалу она накрывала стол только для двоих. В кухне ее матери — да ты, наверное, помнишь. Отец-то, мой тесть, пал под Верденом.

— Я был только рад. Вы подходили друг другу.

— После помолвки нам, как самой молодой паре, даже удалось раздобыть билеты на круизный лайнер «Вильгельм Густлофф». Борнхольм, Хельсинки… Ирмтруд, после окончания коммерческой школы, специализировалась на управлении больницами, на гигиене. И, между прочим, — Герт Клюзер глянул по сторонам, — в Женской организации она дослужилась до должности гау-референта. Благодаря ее связям мы еще долго могли ездить в Южный Тироль, глотнуть свежего воздуха. — С тобой же, Клаус, с тобой всякая связь внезапно прервалась. Может, тебя прищучили? — Бывший сосед по парте (еще в довоенные времена), как будто вспомнив что-то, снял руку с плеча Клауса. — Ирмтруд однажды видела тебя со Свистуном Хольцером, а ты ведь в курсе, какие слухи о нем ходили, — что он осквернитель народа, голубой… Так он исчез.

— Вот как? — Горячая волна крови ударила в голову Клаусу. — Он давно сидел на инсулине.

Герт Клюзер изумленно вытаращил глаза. Видимо, он имел в виду отнюдь не диабет.

— Я в 1936-м подался в голландскую Индию.

— Черт возьми!

От перекрученной позы у Клауса уже ныли мышцы.

— А потом, когда всё началось?

— Что именно?

— Польша, Франция.

— Ну, я, разумеется, остался в Азии. Не расшибать же себе здесь лоб? Я помаленьку совершенствовал свои навыки игры в поло.

— Поло?! И ты называешь то, что здесь было, расшибать себе лоб? Наш народ истекал кровью. Он отдавал последнее. Фанатично. Мы давили француза, сметали с лица земли Восток, чтобы освободить для себя жизненное пространство, а тем временем наш белоручка нежился в гамаке и торговал мелочным товаром… Кто это вообще такой, с кем ты здесь сидишь?

— Что вы себе позволяете! — возмутился покрасневший, как рак, Клаус.

— Не ломайся передо мной, я и не таких фиф, как ты, приводил в разум. Я мог бы и догадаться: ты уклонист. Страну, которая тебя выкормила и вырастила, ты бросил в беде. Я даже под угрозой смерти не поступил бы так: вырасти немцем, а когда запахло паленым, и пальцем не шевельнуть… Наш старший сын, младенец, задохнулся в бункере.

— Что тебе на это сказать? Может, ты сделал ложный выбор?

Герт Клюзер, казалось, хотел ухватить Клауса Хойзера за шиворот: кисть его руки угрожающе повернулась.

— Такую грязь оставляют на обочине. Когда все выступили в поход, он, видите ли, дал деру, а теперь, когда мы унижены, вернулся и сел к столу.