Кораблекрушение у острова Надежды - Страница 5

– И этот угождал государю в злодействах и сраме, – донеслось до слуха Бельского, – он тоже в числе неугодных?

– Нет, он дядька царевича Дмитрия и дружок Годунова, его не тронут.

Эти слова сразу заставили оружничего насторожится.

У выхода из Грановитой палаты он столкнулся нос к носу с думным дьяком Андреем Щелкаловым.

После утреннего знаменательного разговора больше они не встречались. Бельский подумал, что с тех пор прошла целая вечность.

– Не стало великого государя, сирые мы! – скорбно, со слезой сказал дьяк.

Богдан Бельский посмотрел на него с удивлением. Хороший-де притвора.

Но дьяк помнил про тайный разговор.

– Пойдем-ка в уголок, – сказал он другим голосом.

Вместе с оружничим они отошли в сторону и уселись на лавку.

– Расскажи, как расправились? – спросил дьяк.

– О чем речь, Андрей Яковлевич?

– Да о том самом. Как царя-батюшку в райские кущи отправил, забыл, что ли?

– Отправил в райские кущи? Да ты что, с ума спятил? – удивился Бельский, да так похоже, что дьяк испугался. Оружничий даже привстал с лавки и вылупил глаза. – Ах, вспомнил теперя! Это ты меня научал нашего государя до времени в райские кущи отправить, да я не таков… Для тайных разговоров здесь место плохое, однако скажу тебе, Андрей Яковлевич, тако: ежели ты меня заденешь, худо мне учинишь, я боярской думе поведаю, как ты меня учил царя со света сжить. И тогда смотри, кабы тебе язык вместе с глоткой не вырвали. Понял меня, Андрей Яковлевич? Коли не поп, так и не суйся в ризы.

Дьяк сразу понял, что произошла осечка.

– Богдан Яковлевич, – со смирением произнес он, – в ризы я не суюсь. Ежели сказал что не так, прости бога для. Не хотел я плохого. И знать ничего не знаю, и ведать не ведаю. – Но подумал: «Уж больно ты хитер, помогать такому не буду».

– Ладно, что было, то прошло, ссоры с тобой не хочу.

– Пойду по делам, Богдан Яковлевич.

Проводив глазами квадратную фигуру дьяка Щелкалова, Бельский снова задумался. Он был уверен в победе.

Никто не ждет удара со стороны Нагих. «Бояре и князья подозревают друг друга, но только не меня. Для них я слишком низок». Нагие вообще не шли в расчет. От них хотели избавиться, отправить подальше, но подозревать, что сегодня ночью они захватят власть в свои руки и посадят на московский престол царевича Дмитрия?! Нет, таких мыслей ни у кого не было. «Сейчас вся власть у меня в руках, стоит пошевелить пальцем».

Богдан Бельский, как оружничий и близкий царю Ивану человек, ведал охраной Кремлевского дворца, и караульные стрельцы были у него под началом. У красного крыльца под Грановитой палатой, в подклетях, находился главный кремлевский караул в числе трехсот стрельцов, а у колымажных ворот еще двести. Караульными стрельцами распоряжался стрелецкий полковник. Увидев неподалеку стрелецкого пятидесятника, он поманил его:

– Ты знаешь, кто я?

– Как не знать, знаю. Ты царский оружничий.

– Так иди в караульную избу и призови ко мне стрелецкого полковника Истому Совина.

Стрелецкий пятидесятник, топоча тяжелыми сапогами, пошел за полковником. Богдан Бельский решил посмотреть, что делают думные бояре и главные царские советники.

В хоромах рядом с горницей, где лежал мертвый царь Иван, собрались первые люди русского государства. Все оставались на местах. Бельский увидел Никиту Романовича Юрьева, Ивана Федоровича Мстиславского с сыном, Ивана Петровича Шуйского. С ними сидели еще с десяток бояр и окольничих, братья князья Шуйские, Годуновы. В уголке, скромно поджав ноги, прислушивался к словам старших молодой боярин Борис Годунов.

По мыслям царя Ивана, опекунам, названным по завещанию, должна принадлежать вся власть в государстве… Но слишком разными были эти люди, чтобы вместе вершить дела. Никита Романович Юрьев был в преклонных летах, и время, когда он бурно откликался на события, давно миновало. Он знал, что не станет противодействовать Борису Годунову, а если придет необходимость, то и поможет ему. «Мы все-таки родственники, – думал старый боярин, – и Борис не задумает зла Федору, мужу своей сестры. А раз так, то и мне зла от него не будет. А как дядя царя он, Никита Романович, всегда будет на первом месте среди бояр… А еще Годунов страшной клятвой поклялся помогать моим сыновьям».

Иван Федорович Мстиславский, старший боярин в думе, был другого мнения. Он признавал бесспорное первенство Никиты Романовича Юрьева, но всех остальных считал значительно ниже себя. За ним была порода, высокое звание и родство с царем.

На Бориса Годунова он смотрел как на выскочку и готов был поддержать всякого, кто пойдет против него. Он стоял за расторжение брака Федора с Ориной как единственное средство убрать с дороги Годунова, тем более что будущей царицей могла стать его дочь Ксения.

В жилах Ивана Петровича Шуйского текла царственная кровь Рюриковичей. Он ненавидел Бориса Годунова и твердо решил убрать его с дороги. Его поддерживали все князья Шуйские, Воротынские, Головины, Колычевы. Если дядя царя Юрьев был старшим в царском семействе, то Шуйский после обороны Пскова пользовался большой известностью в народе. Имя его было знаменито. Еще больше ненавидели Шуйские бывшего опричника, оружничего Богдана Бельского. У царя Ивана он пользовался правом тайных докладов в спальне. Теперь любимчик царя мог держаться на поверхности только с помощью Бориса Годунова. С другой стороны, Богдан Бельский подпирал Бориса Годунова и этим был опасен Шуйским. Борьбу с Годуновым нужно начинать ударом по Бельскому.

Бориса Годунова больше всего беспокоил Савелий Фролов, перебеливший духовную грамоту царя Ивана. Теперь он, Борис, был в руках у ничтожного дьяка и каждую минуту мог погибнуть.

Он знал, что среди опекунов двое будут стоять за него, двое против. Предстоит жестокая схватка. Главное, сберечь сестру Орину – на нее будут направлены все стрелы… Но сестра потом, а сейчас главное – Савелий Фролов.

Увидев Бельского, первый по родству с царем Никита Романович Юрьев спросил:

– Где пропадал, Богдан Яковлевич? Мы важные дела решали, пообедать домой сойти времени не было.

– В дозоре, по стрелецким караулам, так ли, как надобно, стрельцы стерегут.

– Добро, добро.

– Не будет ли от вас, государи, приказа?

– Нет, приказа не будет. – Никита Романович посмотрел на бояр.

– Тогда я пойду. Как вы решите, я с вами.

«Недолго вам осталось скамьи просиживать. Ужо поужинаете. Обвыкли, дьяволы, на большие места садиться», – подумал он зло.

Оружничий медленно шел по Грановитой палате, прикидывая, как все должно произойти:

«Вот здесь будет стоять Афанасий Нагой с золотым крестом. На этом стуле сядет дьяк и будет записывать всех, кто целовал крест царевичу Дмитрию. Здесь поставим престол, посадим на него царицу Марью с младенцем царевичем… А здесь место святителей: митрополита, архиепископов и епископов».

– Государь оружничий, – услышал Бельский.

Возле него стоял стрелецкий пятидесятник. Полковника не было.

– Где Истома Совин?

– Полковник Истома Совин отправлен в Можайск.

– В Можайск? Зачем?

– Не знаю, государь.

– Без моего ведома? Кто отправил? – вспыхнул оружничий.

– Боярин Никита Романович Юрьев.

«Раньше того не было, чтобы боярин Юрьев распоряжался дворцовой стражей», – подумал Богдан Бельский. Его сердце почуяло недоброе. С другой стороны, Юрьев сейчас первый человек в государстве. И Бельский решил испытать судьбу до конца. Поправив на боку саблю, приняв неприступный вид, он зашагал в караульную избу.

Стрелецкий полковник, начальник караула, рослый детина с лицом, изрытым оспой, расстегнув кафтан, развалился на лавке.

– Кто таков? – строго спросил оружничий.

– Стрелецкий голова Иван Мертваго.

– Я оружничий Бельский. Почему не пришел по моему зову?

– Мне велено выполнять приказы только одного человека – Никиты Романовича Юрьева.

– Кто велел?

– Бояре приговорили.

Все было правильно, спорить не о чем. Богдан Бельский понял, что проиграл. Теперь бояре не дадут присягнуть Дмитрию. Из поднебесных высот оружничий свалился на землю. Однако он был живуч, и надежда не совсем оставила его. Бельский снова стал прикидывать, что можно сделать. Ссутулившись, склонив голову, он вернулся во дворец. Только один бог знает, что он передумал за это время.