Копи царя Соломона - Страница 8

Как только мы достигли Айнайти – конечного торгового пункта Земли Матабеле, нам пришлось с неописуемым сожалением распрощаться с нашим фургоном. В нашей отличной упряжке из двадцати быков осталось только двенадцать. Первый бык погиб от укуса кобры, трое пали от истощения и недостатка воды, еще один заблудился и пропал, а три остальных издохли, наевшись ядовитых луковиц растений из семейства тюльпановых. Еще несколько быков также полакомились этим зельем, однако нам вовремя удалось спасти их сильным противоядием.

Фургон и упряжка были поручены заботам Гозы и Тома, вполне надежных молодых людей. Попросив почтенного шотландского миссионера, который жил в этих диких местах, присматривать за нашим имуществом, мы в сопровождении Амбопы, Хивы, Вентфогеля и полудюжины носильщиков-кафров отправились дальше пешком, не оставляя намерения осуществить наш безумный замысел.

Помнится, что поначалу мы все были довольно молчаливы. Возможно, каждый думал о том, доведется ли ему вернуться назад; что до меня, то я и вовсе на это не рассчитывал. Некоторое время мы отчужденно шли, словно даже не были знакомы друг с другом. Неожиданно Амбопа, шедший впереди, громко запел. Зулусская песня была о том, как горстка храбрецов, заскучавших от однообразия повседневной жизни, решила отправиться в пустыню, чтобы найти там хоть что-нибудь новое. И – о чудо! – после многих дней тяжкого пути в глубине пустыни им открылась страна, прекраснее которой они еще не видели: там бродили стада тучного скота, кустарники кишели дичью, в селениях было множество юных девушек и соперников, с которыми можно было за них сразиться. Мы приободрились, сочтя выбор именно этой песни нашим слугой добрым знаком.

Амбопа был и впрямь жизнерадостным человеком. Иногда, правда, он ненадолго замыкался, но в остальное время ему была свойственна удивительная способность поддерживать в людях бодрость духа и при этом не терять чувства собственного достоинства. Мы сердечно привязались к нему.

Теперь о самом охотничьем происшествии.

На второй неделе пути нам встретилась необычайно красивая местность. Почва здесь была влажная, в ущельях между высокими холмами росли густой колючий кустарник и множество деревьев мачабель с освежающими желтыми плодами, внутри которых прятались огромные косточки. Плоды этого дерева – любимое лакомство слонов; о присутствии этих великанов свидетельствовали то и дело попадающиеся на глаза следы их ног и остатки сокрушительных слоновьих трапез – многие деревья были поломаны, а порой и вырваны с корнем.

У подножия холма мы увидели пересохшее русло реки, где, однако, уцелели небольшие водоемы, наполненные прозрачной как хрусталь водой, – сюда, судя по следам, наведывалось множество диких животных. Похожая на парк долина окружала место водопоя; повсюду рощицами росли мимозы с плоскими кронами, а среди молчаливого моря кустарника высились стволы деревьев мачабель с блестящей кожистой листвой.

Едва выйдя на дорогу, образованную руслом реки, мы спугнули стадо жирафов; задрав торчком хвосты, они удалились от нас своей странной волнообразной поступью. И хотя они уже находились на расстоянии, превышающем дальность выстрела, Джон Гуд все же поддался искушению. Он остановился, вскинул ружье и прицелился в молодую самку, последнюю в стаде. По невероятной случайности пуля угодила ей прямо в шею, и жираф полетел кувырком через голову, словно подстреленный на бегу кролик.

– Черт побери! – вскричал капитан. – Ведь я, кажется, попал!

– Да, Бугван! – возбужденно загомонили наши носильщики-кафры.

Они прозвали Джона Гуда «Бугван» («стеклянный глаз») из-за его монокля. С этой минуты капитан считался, по крайней мере среди кафров, отличным стрелком, хотя в действительности это мнение не соответствовало истине. Поэтому всякий раз при очередном промахе Джона мы вспоминали его знаменитый выстрел.

Было решено остановиться и обустроить бивак. Велев слугам вырезать лучшие куски мяса жирафа, мы принялись строить ограждение на расстоянии около ста ярдов от одного из водоемов. Мы наломали усыпанных колючками веток кустарника и уложили их в виде круглой изгороди, а внутри, выровняв почву, соорудили постели из сухой травы. Вокруг стоянки слуги развели несколько костров.

К тому времени как убежище для ночлега было готово, уже всходила луна и наш ужин, состоявший из бифштексов мяса жирафа и хорошо прожаренных мозговых костей, был подан. Я не знаю лучшего лакомства, чем костный мозг жирафа, не считая, конечно, сердца слона, которым мы полакомились на следующий день. При свете полной луны мы сидели вокруг одного из костров и благодушно нахваливали капитана за его удивительный выстрел. Затем мы раскурили трубки, и начались рассказы о всевозможных охотничьих приключениях.

Постороннему наблюдателю наша троица показалась бы забавной.

Мы с сэром Генри сидели рядом, и контраст между нами мог привлечь чье угодно внимание. Я худощав, небольшого роста, весу во мне всего килограммов шестьдесят, с прокаленной на солнце кожей и торчащими во все стороны седыми волосами, жесткими, как платяная щетка. Широкоплечий и мощный Генри Куртис в сравнении со мной казался белокурым гигантом. Но удивительнее всех выглядел капитан Джон Гуд, который с удобством расположился на кожаном тюке. Со стороны казалось, будто он только что вернулся после удачной охоты где-нибудь в цивилизованной стране: совершенно чистый, аккуратный и изысканно одетый. На нем был охотничий костюм из коричневого твида, шляпа того же цвета и элегантные гетры. Мне, по правде говоря, впервые пришлось видеть в африканской пустыне столь опрятного, подтянутого и безукоризненно выбритого джентльмена. Его искусственные зубы были в полном порядке, а в правой глазнице, как обычно, красовался монокль. Капитан даже не забыл пристегнуть белый гуттаперчевый воротничок, из тех, что у него имелся изрядный запас.

Так мы и сидели, болтая о пустяках при волшебном свете луны и поглядывая, как наши кафры у другого костра посасывают свои трубки с мундштуками из рога южноафриканской антилопы, наполненные дурманящей травкой. Наконец они один за другим растянулись на земле, завернувшись в свои одеяла. Амбопа, не водивший дружбы с кафрами, сидел в стороне от спящих и, подперев голову ладонями, о чем-то углубленно размышлял.

Внезапно в тишине ночи из гущи кустарника донесся громовой рык.

– Это лев, – уверенно сказал я.

Мы вскочили и прислушались: будто вторя льву, со стороны ближайшего водоема донесся трубный рев слона.

– Слоны! – вскричали разбуженные кафры.

И тут же перед нашими глазами по направлению к зарослям медленно поплыла вереница гигантских туманных фигур. Джон Гуд схватился за ружье, по-видимому полагая, что уложить слона так же просто, как жирафа, с которым ему сегодня повезло, однако я придержал его руку и заставил сесть.

– Ни в коем случае, – вполголоса произнес я, – пусть они пройдут!

– Да это же настоящий рай для охотника! – в возбуждении прошептал капитан.

– Может, останемся на денек-другой и поохотимся как следует? – спросил сэр Генри, задумчиво посмотрев вслед животным.

Я несколько был удивлен его словами, так как до сей поры он только и делал, что поторапливал нас. Признаться, я тоже был бы не прочь воспользоваться случаем и поохотиться по-настоящему.

– Ну что ж, друзья мои, – сказал я, – думаю, нам не повредит немного развлечься. Но прежде надо выспаться, ведь придется встать до восхода солнца. Тогда, быть может, нам удастся захватить слоновье стадо, когда оно начнет пастись.

Оба тотчас согласились со мной, и мы принялись готовиться ко сну. Гуд снял свой костюм, почистил его, спрятал монокль и челюсти в карман брюк и, аккуратно свернув одежду, сложил ее там, где ее не могла намочить утренняя роса; вдобавок он прикрыл вещи углом своей простыни из прорезиненной ткани. Мы с сэром Генри ограничились более скромными приготовлениями. Вскоре все улеглись, укрывшись одеялами, и погрузились в сон без сновидений, который так сладок для всякого путника.