КонтрЭволюция - Страница 56
Фофанов напряг слух. Разговор, кажется, шел в соседней комнате, в кабинете, примыкавшем к спальне.
– Я уж не говорю о втором принципе термодинамики, – возмущенно бубнил один из них.
– И не надо, не надо вовсе о нем говорить! – отвечал второй.
«Что за бред!» – возмутился Фофанов. Не выдержал, вскочил с кровати, охнул от боли в колене, но не дал себе спуску, хромая, потащился в кабинет.
Рывком распахнул дверь.
В комнате было темно, только светился экран включенного телевизора.
Передачи никакой в ночное время быть не могло, поэтому картинка отсутствовала, даже настроечной таблицы не было, и экран излучал слабенький серый свет.
«Да, плохи мои дела, Альцгеймер подступает… вот, телик забыл выключить», – думал Фофанов, нащупывая клавишу с надписью «Выкл».
Телевизор захрипел, свет на экране собрался в одну точку и погас вовсе. «То-то же», – громко сказал Фофанов, постоял еще зачем-то несколько секунд, потом повернулся и пошел в спальню. По дороге посмотрел на большие светящиеся часы на стене коридора. Полтретьего ночи! И главное, вряд ли теперь удастся заснуть до утра, в результате весь день теперь будешь разбитым… Забрался в кровать, натянул одеяло по самый нос – в квартире было прохладно, он сам настаивал на том, чтобы не топили сильно, а то вон у Генерального, да и у других, продохнуть невозможно, ходишь потом весь красный, голова болит…
Фофанов повернулся на правый бок, закрыл глаза…
– Вы с Лукой знакомы? – явственно спросил за стенкой давешний низкий голос.
– С Лукой? Ну так… шапочно… Если мы с вами об одном Луке говорим, конечно.
– Ну, разумеется, об одном. О том, который всем Лукам Лука. Всеобщий предок. И зверьков, и людей всех цветов кожи, и комаров, и клопов, и мышей, и нарциссов.
Дальше последовал такой диалог:
– Да, симпатичный был… Хотел сказать: парень, но это было бы слишком фамильярно. Да и неправильно… Но и не девка, конечно… Нечто – живое.
– А я вот утверждаю, что он был, по большому счету, лужей… Лужей, в которой плавало что-то липкое.
– Да хоть и лужей… Это уж кому кем довелось родиться. Не повод издеваться… Расист несчастный!
Фофанов накрыл ухо подушкой, а потому не слышал, что отвечал на это второй голос, тот, что потоньше. И что ему в ответ доказывал первый.
«Маразматик! – клял себя Фофанов. – Наверняка не ту кнопку нажал… Конечно, я телевизором этим редко пользуюсь, программу «Время» всегда в гостиной смотрю, но все же пора запомнить наконец, как он выключается…»
В конце концов не выдержал, вскочил опять, снова пошел в кабинет.
Экран телевизора был темным. Только в дальнем правом углу комнаты что-то мерцало желтенькое. Фофанов подобрался поближе. Свечение исходило от стоявшего на письменном столе здоровенного радиоприемника «Грюндиг Сателлит 6500». Фофанов приковылял поближе, протянул руку, повернул выключатель.
Желтенькое погасло.
«Ну, все теперь», – сказал он шепотом и пошел спать.
Но заснуть опять не удалось.
Только он примостился под одеялом, как все те же голоса заговорили вновь.
– Каждый знает, – наставительно вещал первый, – лучше сидеть, чем стоять. Лучше лежать, чем сидеть. Разве нет?
– Ну, допустим, – отвечал ему второй.
– Значит, хоть в этом мы согласны… Дальше: если бы не сильнейший, необоримый инстинкт самосохранения, было бы, безусловно, лучше быть мертвым, чем живым.
– Ну вы и скажете тоже!
– Но это ведь очевидно! Жить чрезвычайно хлопотно, часто больно, да и занудно. Причем смысл этого короткого, но тяжкого испытания для подавляющего большинства остается совершенно неясным. Даже для людей, не говоря уже о животных. Так что живем вынужденно. Вопреки нашей воле. И для чего, зачем? Не понять.
Впервые Фофанов задумался над содержанием странного диалога. Подумал: «А ведь неглупые вещи говорит товарищ». Но затем разговор опять ушел в какие-то темные глубины.
– Странно себе представить, – наставительно вещал высокий голос, – чтобы откуда-то, из ничего, возникало желание, стремление стать живым. А без такого стремления – с какой стати идти путем большего сопротивления? Вода ведь всегда течет там, где легче протечь.
– Да, но в результате эволюции, естественного отбора…
– Нет, простите! Это потом будет естественный отбор. А пока жизнь только зарождается, и никакого отбора и, следовательно, никакого инстинкта! Зародившись, клетка должна сразу сильно хотеть жить. Иначе зачем ей мучиться?
– Да никто клетку не спрашивает! Живи – и все тут. Раз так аминокислоты сложились…
«Надо кагэбэшников вызывать, – думал под одеялом Фофанов. – Хотя, с другой стороны, если что… окончательно в шизофреники запишут. Но что же делать-то с этим бредом?»
В третий раз за ночь Фофанов вылез из кровати, пошел в кабинет, зажег свет, уселся в широкое кожаное кресло производства Финляндии.
Теперь стало очевидно, что телевизор был-таки выключен не до конца – видно, и вправду Фофанов не ту клавишу нажал – и работал в режиме приема радиоволн УКВ. Оттуда-то, из телевизора, и звучали странные голоса.
Фофанов откашлялся, и голоса замолчали испуганно, словно его услыхали. Потом один из них – тот, что повыше тоном, – сказал неуверенно:
– Это не Григорий ли Ильич к нам присоединился? Рады, очень рады приветствовать!
– Доброе утро! – бодро выкрикнул второй.
– Здрасьте, – угрюмо буркнул Фофанов, а сам думал: «Едет, едет крыша, все дальше и дальше едет!»
– Очень, очень удачно, что вы с нами! Пожалуйста, уважаемый Григорий Ильич, рассудите наш спор – вот тут мой хороший товарищ доказывает, что жизнь вполне могла зародиться самопроизвольно, в результате совпадения множества факторов, в результате случайного стечения обстоятельств. Я возражаю, а он сердится, религиозником обзывается… Юпитер, если ты сердишься, значит, ты не прав…
– Я сержусь потому, что вы моих доводов слышать не хотите… Несете эту креационистскую ерунду…
– Ну вот, чуть что, сразу и оскорблять. Значит, логические аргументы исчерпаны? Григорий Ильич, что вы скажете?
«Буня и нейрохирург вроде бы на похожую тему спорили, – вспомнил Фофанов, – тоже все вокруг происхождения жизни. Но голоса вроде были у них другие, потоньше». А вслух он сказал:
– Гм… Я, конечно, идеолог… и я, разумеется, материалист… Но нельзя ли что-нибудь из другой области? Не биологической? А то я этот предмет даже в школе терпеть не мог…
– Ну, конечно, мне и самому биология надоела! Юпитер, ты как, не возражаешь?
– Да мне все равно, – отвечал Юпитер.
– Ответьте мне тогда, любезный друг, честно ответьте, что заставило ничто стать всем?
– Это из «Интернационала», – сказал Фофанов.
– Ха-ха, да вы сегодня в юмористическом настроении, как я посмотрю, Григорий Ильич… Нет, я не в революционно-поэтическом смысле… А в физическом. Сначала, до «большого взрыва», ведь ничего не было. То есть было ничто – математически выражаясь, ноль. Правильно?
– Не уверен! На этот счет среди физиков, по-моему, есть разные мнения…
– Но преобладает все же именно эта теория – не было, не было ничего, даже времени, даже пространства. Потом – бэнг! Бабах! – и побежала Вселенная во все стороны. Итак, был ноль. Но ноль, понятное дело, при некоторых обстоятельствах, при каком-то толчке, может разложиться на две свои естественные составляющие: минус бесконечность и плюс бесконечность. В обратном процессе, при соединении, они взаимно уничтожатся без остатка – то есть станут снова нолем. Вопрос вот в чем: что же могло оказать такое мощное воздействие на ноль, чтобы он распался на эти свои составляющие?
– Это все – абстрактная теория… Не так ли, Григорий Ильич?
– Абстрактная, еще какая абстрактная! – с готовностью подтвердил Фофанов. – И еще и идеалистическая!
– Ну а Дионисий-то как же? С Дионисием-то Ареопагитом что прикажете делать?
– А что с Дионисием?
– А то! Он еще в первом веке предположил, что существовало нечто вне категорий «есть» и «нет», «все» и «ничего». Так и писал: «Когда мы прилагаем к ней или отнимаем от нее что-то из того, что за ее пределами, мы и не прилагаем, и не отнимаем… Она есть не тьма и не свет, не заблуждение и не истина».