КонтрЭволюция - Страница 55
У Фофанова похолодело внутри.
Тартаров тоже вроде бы растерялся на секунду. Почесал в затылке.
– Ну… Тогда другое дело… Двенадцать? Хм… дайте прикинуть… Так, время Планка в уме, вернее, в знаменателе, время вселенной в числителе, и все это, разумеется, в квадрате, это уж само собой… так… это сюда, а это отсюда… значит, вот что: десять в восьмидесятой степени, помноженное на десять в сорок пятой и умноженное на десять в двадцать пятой – это все, как вы догадываетесь, легко вычислить… Вселенная недостаточно стара, чтобы… А уж Земля, Земля-то совсем молоденькая – что там, Буня, у нас натикало? Четыре миллиарда, грубо говоря. Так что – нет, никак ничего не получается. Не выходит, черт возьми!
– Чего не выходит? О чем вы? Что не получается? – попытался вмешаться в разговор Фофанов.
– Случайного возникновения жизни не получается… времени не хватает… Вот вы представьте себе, товарищ Фофанов: стоял у Васи на столе флакон чернил, Вася принял лишнего, рукой неловко дернул, задел флакончик, он упал на стол, разбился, чернила вылились на лист бумаги, и образовавшиеся кляксы написали:
Причем в двух вариантах – в одном знаки препинания пропущены, а в другом – точно на месте!
– Этого никогда не случится, глупость какая, – вступил наконец в разговор Фофанов. – Какие вы дикие примеры приводите! И при чем тут проблема возникновения жизни, никак не пойму.
– Так об этом и речь! О случайности и вероятности. Могли разлившиеся чернила писать вместо Пушкина? Могла жизнь возникнуть и развиваться сама по себе, без дизайна?
– Может, и могла! Теоретически вполне возможно и то и другое, – вставил словечко Буня.
– Ну да, – согласился вдруг Тартаров. – Вероятность случайного абиогенеза в числовом выражении… вот я вам сейчас напишу…
Он быстро начал черкать на полях «Правды», азартно приговаривая:
– Ноль целых, понятно, потом запятая и еще сорок тысяч нолей, прежде чем появится еще одна единица! Словами это не выразить…
– Зачем передергивать? – возмутился Буня. – Не сорок тысяч нолей, а 39999!
– О, велика разница!
– Велика, не велика, а надо быть точным! – Буня стучал карандашом по столу, акцентируя каждое свое слово.
– Та ради бога! Тоже мне… – Тартаров пренебрежительно хмыкнул.
Буня насупился и сказал:
– Ну ты же знаешь… Возможно, существует вовсе не одна наша вселенная… А параллельно с ней – бесконечное число других… и в какой-нибудь из них может произойти даже самое невероятное, разлившиеся чернила напишут даже Полное собрание Ильича без единой помарочки, не то что фрагмент стихотворения Пушкина.
– Не морочь голову! Про эти твои бесконечные вселенные… тогда уж существование простого, обыкновенного, нормального Бога – дело во много раз более вероятное…
Фофанов закрыл глаза на секунду, сказал:
– Погодите, погодите… так это вы мне Дарвина, что ли, тут опровергать пытаетесь?
– Это он опровергает, – быстро вставил Буня. – А я ему оппонирую.
– А я скажу без ложной скромности: не просто пытаемся, а именно что камня на камне от Дарвина не оставляем, – подтвердил нейрохирург.
– Ты что, может быть, отрицаешь механизм эволюции? – хитро прищурился Буня.
– Поймать хочешь? Не поймаешь! Я же не идиот, чтобы отрицать очевидное! Конечно, механизм существует. Но именно что – механизм! Вдумайся в само слово! Вот, видишь, ты попался! Проговорился…
– Не придирайся к словам! Я имел в виду механизм – в переносном смысле. Инструмент такой…
– Ага, инструмент! Еще того лучше! Инструменты, как известно, из камней сами не складываются… А главное – не работают сами по себе, без руки направляющей…
– Ну хорошо, не инструмент… А просто вот такой вот процесс… эволюционный…
– Процесс мне тоже годится. Процесс развертывания – по мере изменения внешних условий – разных вариантов заранее заложенной программы.
– Ты слишком много общаешься со специалистами по электронно-вычислительным машинам…
– А с кем мне еще общаться? Так вот, такая программа может и совершенствоваться, и самообучаться – почему бы и нет? Гибко реагировать на меняющуюся обстановку.
Тут Фофанов встал, вернул на место стул, сказал:
– Бред сивой кобылы… Хватит морочить мне голову… Издеваются над пожилым человеком…
И побрел прочь – усталый, больной. Добрел до спальни и улегся там на кровать, не раздеваясь, поверх одеяла. И тут же провалился в глубокий сон без сновидений.
Когда он проснулся, был уже вечер, в комнате и за окнами было темно. «Какая же гадость снится… нейрохирург из шкафа, теории какие-то безумные, полемика с Дарвином… Черт его знает что… но все-таки счастье, что это был лишь сон», – думал Фофанов. Прислушался: через стенку, из гостиной раздавались какие-то непонятные звуки.
Вскочил, подбежал к двери, рывком открыл ее… Горничная взглянула на него удивленно; она убирала со столика, на подносе стояли две грязные чашки из-под чая. «Ну да, моя и Буни, третьей не просматривается… но как странно: явь у меня переходит в сон и обратно… причем как-то слишком плавно», – думал он.
– Григорий Ильич, я тут газету нашла в углу, не знаю, можно выбросить или нет?
– Какую газету?
– Да вот эту.
И она протянула ему номер «Правды». Фофанов взял газету в руки – и оторопел. Поля были все исписаны – тысячами, десятками тысяч нолей. Рука писавшего была не очень твердой – ноли получились самого разного размера и не всегда безупречной формы. Одни опрокидывались набок, другие забирались вверх, третьи падали вниз…
– Сплошные восклицания! – улыбнулась горничная.
– Восклицания?
– Ну да… О, о, о, о!
– Нет, это не восклицания, это…
Фофанов махнул рукой и, не закончив фразы, развернулся и пошел в кабинет. В последний момент обернулся и сказал:
– Выбросьте эту газету, пожалуйста, а еще лучше – сожгите!
Но горничная «Правду», разумеется, не сожгла. А, наоборот, припрятала ее хорошенько. А потом передала начальству – в Девятое управление, вместе с коротким рапортом. Дошла газета до самого Ульянова, который долго ее разглядывал, несколько раз принимался пересчитывать ноли, но все сбивался. Тер голову, шепотом ругался матом. В конце концов плюнул и решил поручить пересчет начальнику штаба.
«Хотел бы я знать, что это значит, – думал он, – скорее всего – ничего. Кроме того, что Фофанов окончательно сбрендил».
5
В тот же день Фофанов объявил врачам, что прерывает курс лечения в «Барвихе» и переезжает на московскую квартиру. Врачи уговаривали остаться хотя бы еще на несколько дней. Особенно упорствовал заведующий спецкорпусом – толстый и усатый Олег Палыч, которого Фофанов про себя звал Надзирателем. Тот напирал на необходимость обследоваться у невропатолога. Какое-то светило должно было как раз специально явиться из какого-то академического института, чтобы осмотреть Фофанова.
«Ничего, пусть дома меня посетит», – отвечал он. Надзиратель разводил руками, качал головой с осуждающим видом, дескать, вот какие мы капризные и противные, баре из Политбюро. «Что он себе позволяет, – думал Фофанов. – Интересно, со всеми он так или только со мной?» Но вслух ничего говорить не стал, буркнул только «счастливо оставаться» – и уехал. Надеялся, в квартире можно будет отдохнуть от забот медперсонала. И вообще – от чужих лиц.
Но в первую же ночь по возвращении он проснулся от странных звуков. Вроде бы кто-то громко и нахально разговаривал в квартире. То есть поначалу он был уверен, что это продолжение муторного сна, который снился ему с перерывами уже несколько ночей подряд. Но потом засомневался, уж больно четко и явственно слышались голоса, к тому же противные иголочки бегали по левой руке, ныл живот… Традиционные тягостные приметы яви, а не сна. С другой стороны, какие могли быть в спецквартире чужие люди – ведь она так плотно обложена «девяткой», мышь не проскочит, не то что два мужика с басовитыми голосами. Откуда им здесь взяться?