КонтрЭволюция - Страница 54

– Он говорит, это, возможно попытка математически выразить что-то совсем не математическое.

– Все равно не понимаю.

– Ну как бы вам объяснить? Представьте себе, например, свалку металлолома.

Фофанов насторожился, но виду не подал. Сказал:

– Ладно, представил.

– И вот, вообразите себе, что на свалку обрушился ужасный шторм. Даже, скажем так, смерч.

Фофанов почувствовал, что у него что-то холодеет внутри.

А Буня продолжал увлеченно:

– И вот этот смерч так перемешал обломки металла, что они сложились в самолет – в «Ил-62-М», например.

– Или в «Боинг-747», – тихо вымолвил Фофанов.

– Ну да! Да! Может быть, и в «Боинг». Так вот, какова вероятность того, что такое может случиться, как вы думаете?

Фофанову определенно было дурно.

– По-моему, ерунда какая-то, заумь, – пробормотал он хриплым, срывающимся голосом, таким, что он и сам его не узнавал. – Но знаете что? Если не возражаете, давайте пойдем ко мне в корпус, а то мне пора лекарство принимать. Заодно там и договорим спокойно. Хотя я… Нет, неважно, там я скажу, что об этом думаю.

Буня пожал плечами: дескать, как вам будет угодно. Членам Политбюро не отказывают. Но, кажется, слегка обиделся на «заумь». И от обиды в лице что-то появилось такое, странное. Может быть, все-таки рыбье.

4

Горничная в светлом переднике разливала английский чай «Липтон», а Фофанов ворчал себе под нос, что «Три слона» ничем не хуже. Зачем этот разврат, зачем драгоценную валюту тратить на ерунду?

Впрочем, в корпусе много такого было, инвалютного. Они с Буней сидели в гостиной фофановских апартаментов, обставленных финской мебелью. Сам Фофанов восседал в кресле с массивными ножками черного дерева, а Буня скромно притулился на кожаном стульчике с другой стороны мраморного журнального столика.

Когда горничная ушла, Фофанов принялся расспрашивать Буню о квантовой механике. Правда ли, что некоторые ученые в Америке заговорили вдруг о каком-то «наблюдателе», без которого, дескать, и вселенную представить себе невозможно? Не есть ли это проявление самого махрового идеализма, если не сказать – религиозного сознания? Кто же наблюдатель этот – бог, что ли?

– Да нет, нет, совсем не обязательно… это такая довольно абстрактная концепция … объяснить крайне сложно… И, кстати, впервые это понятие появилось чуть ли не в 20-е годы. Наши крепко врезали буржуазной науке за идеализм и поповщину, но, между нами говоря, с этим самым наблюдателем не все так просто…

Договорить Буня не успел. Его прервали. Какие-то странные, резкие звуки раздались то ли из-за стены, то ли вообще из мощного стенного шкафа.

– Это еще что такое? Ремонт какой-то? Здесь же должна быть идеальная звукоизоляция, – возмутился Фофанов.

– Ох, кажется, я догадываюсь, что это такое! – вскричал вдруг Буня. – Да, скорее всего, так оно и есть! Как удачно получилось, что я оказался здесь! Смогу вас друг другу представить.

– Представить? Кого? Кому? – Фофанов был изумлен.

И тут стенной шкаф с пронзительным скрипом открылся, и оттуда выглянул человек в зеленом хирургическом комбинезоне. Оглядевшись, он осторожно вышел наружу – один неуверенный шаг сделал, потом второй, уже энергичней, третий – совсем ретиво и уверенно. И вот он уже весь снаружи: зеленая маска закрывает нижнюю часть лица, зеленая шапочка на голове, а на носу очки, в общем, лица не разобрать.

– Григорий Ильич, позвольте вам представить: это хирург, хирург Тартаров, – представил пришедшего из шкафа Буня.

– Нейро, нейрохирург! – строго поправил Буню зеленый.

– Ну да, да… Конечно, различие ощутимое, – сказал Буня.

– Особенно в заработной плате! – подняв палец, уточнил Тартаров.

– Различие большое – и учиться дольше и труднее…

– Не каждый сможет!

– И квалификацию сложнее получить… и степень…

– Никакого сравнения. Все в квадрате!

Фофанов сидел в своем кресле и смотрел на происходящее безрадостно.

– Так я и знал, что этих шкафов надо опасаться, – сказал он. – Думал, недаром нам так много их понаделали, да еще таких глубоких. Зачем они? Ясное дело, не просто так. А именно для всяких гэбэшных штучек: подсматривать, подслушивать, отслеживать… Не сомневаюсь: если в шкафу заднюю стенку снять, за ней такое обнаружится! Говорят, нельзя за нашим братом, членом ПБ, слежку устраивать. Но это официально нельзя. А в действительности для этого спецотдел есть, которого официально нету.

– Видите ли, Григорий Ильич, – откашлявшись, торжественно сказал Буня. – Михаил Илларионович Тартаров – он вообще-то не имеет к названному вами ведомству никакого отношения… ну, разве что самое косвенное…

– Очень, очень косвенное! – кивал головой нейрохирург.

– Да, да, он врач, медик, он клятву Гиппократа давал!

– Знаю я эти клятвы, – ворчал Фофанов.

Нейрохирург проигнорировал эту реплику, сказал решительно:

– Не будем терять времени. У нас его не очень много.

– Прямо скажем, мало у нас времени! – подтвердил Буня. И жестом пригласил нейрохирурга присесть. Тот важно кивнул головой, подтащил стул к мраморному столику, уселся. Буня же тем временем налил ему чаю. Сказал Фофанову:

– Еще чайку, Григорий Ильич? Давайте я подолью!

«Наглость сумасшедшая!» – думал Фофанов, но промолчал, только головой покачал.

Тартаров меж тем извлек из глубин своего хирургического комбинезона пачку бумажек – они показались Фофанову знакомыми.

– О, – сказал он. – Эту историю я, кажется, знаю… Опять про свалку? Опять про самолет?

Нейрохирург переглянулся с Буней, дескать, о чем это пациент?

– Не знаю, что вы имеете в виду, Григорий Ильич… Я принес вам чертеж, изображающий устройство одного микроскопического организма. Вот взгляните, пожалуйста.

Фофанов вздохнул, без всякой охоты наклонился к столу, посмотрел на листки.

Там под грифом «Для служебного пользования» кто-то размашисто, но красиво нарисовал какую-то закорюку. Фофанов напряженно вглядывался в рисунок, но ничего не понимал.

– Видите, видите, Григорий Ильич? – возбужденно спрашивал Тартаров.

– Не вижу, вернее, вижу что-то мне непонятное и неизвестное, – сухо отвечал Фофанов – Я, знаете ли, гуманитарий по образованию и опыту работы… И в биологии ничего не смыслю.

– Но как же! По-моему, это очевидно! Это – флагелла. Попросту говоря, пламенный мотор… Двигатель натуральный, находится в заднем месте у бактерии e-coli, для друзей – колька… Люди до подобного устройства доперли только в ХХ веке… Да и то, надо признать, у микроба моторчик посовершеннее. Экономичнее и рациональнее. И колька с ним рождается! Причем – вот смотрите, смотрите! – мотор состоит из нескольких тончайших, точно подогнанных деталей… Уберите хоть одну из них или сломайте какую-нибудь из них, и мотор работать не сможет!

– Ну, хорошо, допустим… И что из этого?

– Ну как что? В результате какой эволюции, какого естественного отбора мог такой многосоставной прибор появиться?

– Ну почему бы и нет? Сначала был простеньким таким моторчиком, потом постепенно усложнялся, совершенствовался…

– Нет, это невозможно! Возьмем, к примеру, хоть ваши часы. Они состоят из нескольких десятков деталей, правильно? Если вы будете располагать лишь одной из них или даже несколькими и будете их хоть целую вечность обтачивать и совершенствовать, все равно часов у вас не получится! Нет, вам надо иметь набор всех деталей сразу, причем заранее точно подогнанных друг к другу. То есть никакой постепенной эволюцией его не получишь. Необходим чертеж! План необходим! Дизайн!

– А разве не могли они составиться как-нибудь так, случайно? – влез в разговор Буня.

– Случайно? А часы у вас на руке могли собраться сами собой, случайно? Без участия человека? С тем же успехом вы могли бы научить обезьяну стучать по клавишам пишущей машинки и ждать потом, пока она напечатает Полное собрание сочинений Ленина без единой опечатки.

– А если это будет не одна, а, скажем, двенадцать обезьян? – сказал Буня.