Конституция свободы - Страница 34

1. Равенство перед законом ведет к требованию, чтобы все люди в равной мере участвовали в создании законов. Именно в этом месте сходятся традиционный либерализм и демократическое движение. Тем не менее они фокусируют внимание на разном. Либерализм (в том понимании, которое существовало в Европе в XIX веке и которого мы будем придерживаться в этой главе) заботится главным образом об ограничении полномочий государства – любого, в том числе и демократического – на использование принуждения, тогда как догматические демократы знают только одно ограничение для государства – текущее мнение большинства. Разница между двумя идеалами станет особенно наглядной, если назвать их противоположности: для демократии это авторитарное правление; для либерализма – тоталитарное. Ни одна из двух систем не исключает с необходимостью противоположную: демократия вполне может быть тоталитарной и легко себе представить авторитарное правительство, придерживающееся либеральных принципов[179].

Подобно большинству терминов в нашей области слово «демократия» также используется в более общем и размытом значении. Но если использовать его строго для описания метода правления – а именно правления большинства, – оно явно обращается к проблеме, отличной от той, которую решает либерализм. Либерализм – это учение о том, каким должен быть закон, а демократия – учение о методе определения того, каким будет закон. Либерализм считает желательным, чтобы законом становилось только то, что одобрено большинством, но он не верит, что в результате обязательно получится хороший закон. Его цель в том, чтобы убедить большинство соблюдать определенные принципы. Он принимает правление большинства как метод принятия решений, но не как авторитетный источник суждения о том, каким должно быть решение. Для демократического доктринера тот факт, что большинство чего-то хочет, является достаточным основанием рассматривать это как добро; для него воля большинства определяет не только что есть закон, но и что есть хороший закон.

По поводу различия между идеалами либерализма и демократии существует широкое согласие[180]. Но есть и те, кто использует слово «свобода» для обозначения политической свободы и в силу этого отождествляет либерализм с демократией. Для них идеал свободы ничего не говорит о том, что должно быть целью демократических действий: всякое состояние, создаваемое демократией, – состояние свободы по определению. Такое словоупотребление, мягко говоря, сбивает с толку.

В то время как либерализм – это одна из доктрин, предметом которой являются полномочия и задачи государства, из которых должна выбирать демократия, последняя, представляя собой метод, ничего не говорит о целях правления. Хотя сегодня слово «демократический» часто используется для обозначения тех или иных целей политики, оказавшихся популярными, в частности эгалитарных целей, не существует необходимой связи между демократией и какой бы то ни было конкретной идеей по поводу того, каким образом следует использовать власть большинства. Чтобы знать, что мы хотим, чтобы приняли и признали другие, нам нужны иные критерии, нежели текущее мнение большинства – фактор, не имеющий отношения к процессу формирования этого мнения. Оно определенно не дает ответ на вопрос о том, за что человеку следует голосовать или что является желательным – если только не предположить, как это делают многие догматические демократы, что классовое положение человека неизбежно учит его осознавать свои истинные интересы, а потому голосование большинства всегда наилучшим образом выражает интересы большинства.

2. Современная неразборчивость в использовании слова «демократический» в качестве общей похвалы не вполне безопасна. Возникает впечатление, что поскольку демократия – вещь хорошая, всякое расширение ее всегда выгодно человечеству. Это может показаться самоочевидным, но это далеко не так.

Существуют по крайней мере два аспекта, в которых почти всегда можно расширить демократию: круг имеющих право голоса и круг вопросов, решения по которым принимаются с помощью демократической процедуры. Ни в том, ни в другом случае нельзя всерьез утверждать, что каждое возможное расширение полезно или что принцип демократии требует, чтобы она непрерывно расширялась. Однако при обсуждении почти любого частного вопроса о демократии обычно говорят так, будто желательность ее всемерного расширения абсолютно неоспорима.

То, что это не верно, неявно признается практически всеми, когда речь идет о праве голоса. Было бы затруднительным – с позиций любой демократической теории – представить всякое возможное расширение права голоса как улучшение. Мы говорим о всеобщем праве взрослых участвовать в выборах, но на деле существующие ограничения права голоса определяются главным образом соображениями целесообразности. Типичные ограничения – такие, как исключение из участия в выборах лиц, не достигших 21 года, преступников, проживающих в стране иностранцев, граждан, не живущих в стране постоянно, а также жителей особых регионов или территорий – обычно принимаются как обоснованные. Кроме того, никоим образом не очевидно, что пропорциональное представительство имеет преимущество над всеми прочими как якобы более демократическое[181]. Вряд ли можно утверждать, что равенство перед законом непременно требует, чтобы все взрослые имели право голоса; для того чтобы этот принцип действовал, достаточно, чтобы одно и то же безличное правило применялось ко всем. Если бы право голоса получили только люди старше сорока или, скажем, только те, кто имеет доходы, только главы семей или только умеющие читать и писать, вряд ли это оказалось бы большим нарушением принципа, чем нынешние общепринятые ограничения. Разумные люди могли бы привести доводы в пользу того, что идеалам демократии пошло бы только на пользу, если бы права голоса были лишены, скажем, все правительственные чиновники или все получатели государственных пособий[182]. Если в западном мире всеобщее участие взрослых людей в выборах представляется наилучшим решением, это еще не доказывает, что оно предписывается неким фундаментальным принципом.

Нам следует также помнить, что право большинства обычно признается только внутри данной страны, а то, что является единой страной, не всегда представляет собой естественное или очевидное целое. Мы определенно не будем считать правильным утверждение, что граждане большой страны должны доминировать над малой сопредельной страной просто потому, что их больше. Нет оснований признать за большинством народа, объединившимся ради каких-то целей, будь то нация или наднациональная организация, полномочия расширять пределы своей власти так, как ему это заблагорассудится. Недостатком существующей теории демократии является то, что она обычно разрабатывалась для некоего идеального однородного сообщества, а применяется к очень несовершенным и зачастую произвольно сформированным единицам, каковыми являются существующие государства.

Эти замечания я делаю только для того, чтобы показать, что даже самый догматичный демократ вряд ли может утверждать, что любое расширение демократии – дело хорошее. Сколь бы ни были сильны доводы в пользу демократии, она не представляет собой конечной или абсолютной ценности, и ее надо судить по тому, чего она достигнет. Возможно, это лучший метод достижения определенных целей, но не цель в себе[183]. Хотя есть серьезные основания для того, чтобы предпочесть демократический метод принятия решений, когда очевидно, что необходимо какое-либо коллективное действие, проблема желательности или нежелательности расширения коллективного контроля должна решаться на иных основаниях, нежели принцип демократии как таковой.