Коммунистическая оппозиция в СССР (1923-1927) (Том 2) - Страница 75
"Мы-то уж, наверно, будем стоять за Советскую Россию всеми нашими силами, совсем по-иному, чем "друзья" из лагеря реформистов". В открытом письме к партийному съезду говорится:
'Точно также мы отклоняем ложные, некоммунистические воззрения, развиваемые в русском вопросе, например, Кацем, Кор-шем или Шварцем.
"Мы видим в Советской России первое пролетарское государство мира и отвергаем всяческие разговоры о "буржуазном" характере русской революции (Корш), или о подготовке "настоящей пролетарской революции" в России (Шварц), как ликвидаторские. Поддержку пролетарской России против всякого империалистского нападения и против клеветнической кампании меньшевиков мы считаем, как и всегда, само собою разумеющейся обязанностью каждого коммуниста".
В тексте дается ссылка на соответственные выступления представителей левых в Парламенте и пр., с резким отмежеванием от ультралевых. Правда, можно считать, что общая линия этих левых наносит вред мировой революции, а следовательно, и обороне СССР. Но тогда так надо и говорить. Это уже вопрос общеполитической оценки. Но факты надо брать такими, каковы они в действительности. Левые решительно отмежевывали и отмежевывают себя в этом коренном вопросе от ультралевых и выдвигают ряд предложений, имеющих своей задачей более конкретную постановку борьбы против опасностей, угрожающих СССР. Этот факт представляется мне основным с точки зрения возможности или невозможности теперь же, или позже, вернуть этой группе место в Коминтерне.
2. В числе мероприятий, предлагаемых левыми для борьбы с интервен
цией (созыв конференции транспортных рабочих, моряков, рабочих во
енной промышленности и пр.) имеется и предложение:
"Немедленного созыва Англо-Русского комитета, реформистские члены которого -- само собою разумеется - ничего не предпримут против "своей", ими поддерживаемой империалистской буржуазии, в ответ на что использовать этот повод для разоблачения этих изменников и, таким образом, наверстать упущенное при английской генеральной стачке, дабы раскрыть глаза английскому пролетариату на "левый" и правый реформизм". Это предложение представляется вполне правильным и политически целесообразным. Вся коммунистическая печать, по инициативе нашей печати, немало говорила за последний период об опасности интервенции. Англо-Русский комитет, который, как нам говорят, "не труп", все время молчал. Между английским и советским правительством происходит резкий обмен нот, являющийся со стороны Англии явной угрозой миру - Англо-Русский комитет молчит. Британская артиллерия расстреливает Нанкин, Англо-Русский комитет молчит. Если он существует, почему он молчит? А если не существует, почему замалчивается его смерть? Мы видим здесь ухудшенное повторение той политики, которую русская оппозиция обличала после срыва всеобщей стачки в Англии и во все время, когда длилась стачка углекопов, каждодневно предававшаяся британскими членами Англо-Русского комитета. Хотим мы того или не хотим, но мы выступаем сейчас как укрыватели английских меньшевиков, про которых Ленин писал, что они гораздо хуже русских.
3. В статье, посвященной предстоящему тогда Эссенскому съезду гер
манской компартии, обстановка характеризуется следующими словами:
"Относительная стабилизация капитализма в Германии отража
ется в упрочении влияния реформистов на пролетариат. Это обнаруживают не только все парламентские выборы последнего времени, но, что гораздо важнее, все профессиональные выборы". Дальше, в той же статье мы читаем заявление исключительной важности, которое бросает свет на особый характер "стабилизации" Германии: "В действительности, величайшая ошибка левых на этом партийном съезде* состояла в том, что они недостаточно беспощадно сказали партии о тяжести поражения 1923 года, не сделали необходимых выводов, не разъяснили партии трезво и неприкрашенно тенденций относительной стабилизации капитализма и не выставили, в соответствии с этим, программы непосредственно предстоящего периода борьбы и его лозунгов, что было бы вполне возможно, наряду с вполне правильным и абсолютно необходимым резким подчеркиванием программных положений". (Курсив мой.) Я думаю, что это признание, правильное по существу, имеет исключительную ценность, как показатель того, что левые в этом вопросе многому научились. Что наиболее острый период революционной ситуации упущен; что начался уже отлив; что этот отлив будет из месяца в месяц становиться сильнее, - это было достаточно ясно уже в ноябре-декабре 1923 года. Брандлер, один из главных виновников политики, приведшей к исключительному поражению пролетариата, не хотел этого признавать. Он говорил, что революционная ситуация "развивается". То же самое говорила Клара Цеткин. Но и левые не оценивали тогда всей глубины поражения и поэтому не предвидели неизбежности резкого и глубокого поворота всей политической обстановки. Более того, они готовы были сгоряча зачислить в "ликвидаторы" тех, кто на неизбежность этого поворота тогда же указывал, предостерегая против такой политики, которая была бы абсолютно правильной и необходимой в течение 1923 года, но которая могла стать крайне опасной и даже гибельной в течение 1924 года, этого безусловно стабилизационного года. Цитированная статья совершенно правильно говорит о том, что в результате поражения, с одной стороны, неправильной оценки его значения и его последствий, с другой, - в левом лагере встречалось, - а по нашему мнению, преобладало - "совершенно фальшивое понимание того, что означало "левизну" в тогдашних условиях". Так, многие левые, по словам статьи, - мы сказали бы --левое течение в целом, -- считало тогда "принципиально недопустимым говорить о замедлении темпа революции". Это очень метко сказано. Левизна состояла в поверхностном нетерпении и в нежелании "мириться" с тем фактом, что исключительная по своему значению революционная ситуация на этот раз упущена. В этом вопросе левые странным образом совпадали с Брандлером, исходя, разумеется, из разных тенденций. Брандлер стремился замаскировать размеры поражения, обвинял нас в "переоценке" революционной ситуации 1923 года и изображал из себя оптимиста в отношении завтрашнего дня. Левые, продолжая выдвигать непо
* На Франкфуртском съезде весной 1924 года, когда левые перенимали власть из рук брандлерианцев.
средственно революционную перспективу, тем самым вынуждены были преуменьшать значение поражения 1923 года и рассматривать политическую обстановку 1924 года не как результат резкого поворота, а как непосредственное продолжение того, что предшествовало. На V конгрессе Брандлер резко осуждал оценку обстановки со стороны Троцкого. Ни один из левых не поправил его. Наоборот, в этом пункте царило согласие. Сталин в эпоху V конгресса, т. е. через полтора года после начавшейся стабилизации и революционного отлива, говорил о повороте масс влево (!). Именно из этой оценки вытекала неправильная общая установка, которая привела в Германии левое руководство к ряду ошибок и облегчила его быструю ликвидацию. Неправда, будто мы были согласны с Брандле-ром в его политике 1923 года или в оценке им обстановки после поражения. Мы радикально расходились с ним. Но именно поэтому мы не смогли принять программы действия левой, несообразовавшейся с уже происшедшим резким поворотом политической обстановки.
За протекшие с того времени три с лишним года, Брандлер не научился отличать лицо революции от ее спины. Он это показал как в немецких, так и в русских делах. Что касается левых, то они, как показывают цитированные строки, научились многому.
Неверно, будто левые (Маслов, Р. Фишер, Урбанс и др.) отрицают так называемую стабилизацию. Наоборот, как мы видели из цитированных строк, они отчетливо признают ее - и вполне правильно - не в виде какого-то автоматического процесса, а в виде изменившегося соотношения классовых сил. Они совершенно правильно видят основной политический признак стабилизации в усилении реформистских влияний на пролетариат. Причину этого они вполне правильно видят в революционном поражении осенью 1923 года, когда партия не сумела использовать безусловно революционную обстановку и повести за собою безусловно революционные массы на завоевание власти. Это гигантское поражение, после гигантских испытаний и надежд, не могло не повести к понижению революционной активности пролетариата и, следовательно, к передвижке соотношения политических сил в сторону буржуазии. Политическое укрепление буржуазии открывало ей возможность вести политику, направленную на укрепление ее экономических позиций. Отсюда самая возможность целого ряда государственных мероприятий, пролагавших пути экономической "стабилизации".