Комментарии - Страница 10
Потрясно, что ты наслаждаешься философией. У меня самая сложная для понимания книга сейчас это переведённый на русский шедевр французского историка искусств Юбера Дамиша (Hubert Damisch) «Теория облака» (Дамишь работал или работает вместе с Вирильо, кажется, в его архитектурном заведении). Книга издана в серии «французская библиотека», аж в 2003 году, но до сих пор есть в продаже в Новом Книжном на Колхозной. Книга не то, что сложна, а усложнена чисто грамматически, хотя переводчик Шестаков мне кажется очень качественным производителем переводов… В книге большая глава о Джотто, о разных регистрах литературности и живописности от Кватроченто до Леже. Теория облака начинается с Корреджо, с его росписей куполов, когда он разрывает замкнутое пространство храма в выводит в небо взгляд и героев. Там много и остроумных моментов, потому что художник ради сохранения перспективы на кривой поверхности пишет некоторых святых и Иисуса, прижимающих колени к подбородку, словно лягушек.
Ещё раз: ты прав. Художники, какие бы ни были, развлекаются, а им платят ещё. Но есть и такие, кто не развлекается, конечно. Литература занимает совсем крохотное место, а уж поэзия с тремя журнальчиками на страну вообще исчезающе неопределима. Чувствую, что нам повезло со второй половиной 80-х и самым началом 90-х. С тех пор ничего подобного не было. Пришли пародисты, куплетисты, карикатуристы, верлиброписы, холодные как спагетти наутро, всякая советского пошиба лирика, по сравнению с которой Доризо гений (был такой поэт).
Хорошо, постмодернизм умер или миновал, но он оставил следы, он таки был продуктивен. Например в архитектуре – бесспорно. Помнишь Брюссель? Именно постмодернистский подход позволил там «омолаживать» реально старые кварталы, вписывать фрагменты новых технологий в старинные ансамбли, работать с цитатами. Там я (да мы оба) видели несколько удивительных сооружений в центре. Похожие «излеченные» химеры есть и в Кёльне, в городах, разрушенных войной, где новый слой гармонизирует со старым. В литературе, если ценилась интеллектуальная игра (к сожалению у нас не было своего Умберто Эко, например, публиковавшего сложные статьи даже в итальянских ГАЗЕТАХ!) постмодернизм дал немало интересного. Но сейчас совсем другая история. Какая? Прежде всего теперешняя история – это естественная история, нормальный ход событий, потому что рыночный. Рынок был так же бесконтрольно желанен в России, как хлеб, который в «Тарасе Бульбе» попадает в рты изголодавшимся людям осаждённого города, и они умирают в корчах от несварения желудков. Но искусство это неестественное дело, это волевой акт создания нецелесообразных вещей. Это движение поперёк конвенций, которые фабрикуются на лету вслед каждому новому шагу автора. Естественного в рынке только то, что его функция необходима для биологического и социального равновесия, но вообще искусство это не рыночное дело до каких-то пределов, конечно.
Welcone home! С возвращением. А я как раз следил за войной, какого поджопника дали Сабакашвили19. Мрачный феодал с кинжалом за занавеской. Правда, в маскарадной маске. Ну, а наши как обычно, дряхленьким оружием да числом. Правда, теперь наши должны понять, насколько контрактная армия лучше. А вообще не ясно кто с кем воюет – это какая-то «гражданская» война, если учесть глобалистику, и что у русских миллионеров, командующих армией, деньги хранятся и работают в валюте противника, ха-ха.
Был на свадьбе у Осташевского… Приезжал американский поэт Кристиан Хауки – он сидит на стипендии в Берлине. Он преподаватель творческого письма в Пратт колледже, это архитектурный колледж в NYC, который завёл у себя отделение творческого письма. Говорит, что любой семинар по архитектуре в сто раз информативнее, интенсивнее по интриге и непредсказуемей по вовлечению нового языка, чем любые литературные разборы, особенно где обсуждают прозу с её вечными «он сказал» или «я отвернулся и поставил стакан». С ним приезжала его жена, немецкая поэтесса Ульяна Волф. Она близка к тридцатилетним (все знают моего Хендрика Джексона), к кругу издательства Kookbooks. Рассказывали об этом издательстве, самом интересном в Германии в области поэзии. На пикнике у альпийского ручья мимо наряженной невесты прошло несколько загорелых нудистов с дутыми серебряными кольцами на пенисах – с почтением поклонились молодожёнам.
Я не писал – события наползали. Эти дни в Кёльне был фестиваль австрийско-немецкой поэзии в Литературхаузе, и действо это с мастер-классами и чтениями продолжалось три дня. Сегодня разъехались. Меня позвали для разных знакомств и читали меня в переводах – Хендрик Джексон и поэты круга издательства Kookbooks. Это поколение между 30 и 40. А хозяйка и гл. редактор издательства Daniela Seel оказалась 1974 г.р. – девушка весьма неформально выглядящая (один чулок – белый, другой – чёрный и, кажется, только что спрыгнула с велосипеда). Относятся к ней все с обожанием, ведь она, говорят, сама интересно писала, потом оставила это занятие и запустила издательство со смехотворной суммой, которое сейчас аналог американского The New Directions в области немецкоязычной поэзии и почти все их книги получают награды. И Джексон, читавший то в голос, то шёпотом (sound art) и Ульяна Вольф, выступившая с необычным для неё проектом макаронических стихотворений (срифмованы немецкие и английские слова) – блистали, но был там и самый странный австрияк Освальд Эггерр (1963), которого издаёт и Зюркамф. Он считается по-настоящему непонятным жителем поэтической зоны с выходом в бытовое сумасшествие, может пропустить какие-то части стихотворения и потом долго рассуждать, почему так получилось, и набрести на совсем новый текст. Прекрасный поэт Иоахим Сарториус, поработавший в жизни дипломатом, переводчик «Петерсона» Уильямса К. Уильямс, издал книгу вместе с фотографиней Roswitha Heckeо трансвеститах Плас Пигаль.
Кажется, в этой среде процессы чуть-чуть другие, чем у нас. Как раз социальные и документальные линии отодвинулись, а стали возможными ходы, табуированные в прежние годы – миф, метафизика. Ценятся пространственные образы. Метафизика скорее похожа на аналитику, а пластическая сторона мне, конечно, понравилась (увы, я не очень-то их понимаю со слуха, но часто есть английские переводы). Это герметичность совсем другой природы, чем мне известная (надо подумать ещё). Муж Вольф – американец Кристиан Хауки (Hawkey) связан и со Школой языка и с Ашбери и сам очень визуален, при этом огромная скорость трансформаций вещей и событий, короче, множество аргументированных превращений, не уводящих текст совсем в сюр, но в экспрессивность. С людьми этого бэкграунда мне легко общаться – то, что мне недоступно как слушателю в аудитории, становится яснее в разговорах. Я ощутил барочный и возвышенный (но сухой) дух на этих чтениях. Продавать книги на развале в фойе явился сам хозяин знаменитого кёльнского магазина Клаус Битнер (так и магазин называется, аналог St Marks на 3-ей Ав. в NYC, чем мне когда-то грезился наш Ad Marginem, да сорвалось!) Это человек легендарный, и если знает, что перед ним не просто покупатель, а и автор, он преображается – он кладезь сведений. В зале, где читают, никто не дымит, не прячется в тарелку, как в ОГИ – ценится чистота фонетического континуума.
С ужасом смотрел выступление американского кандидата макКейна, где он орёт: fight! fight! Надо вообще-то прекратить заглядывать в политические разделы.
С австрияками ты угадываешь. Вообще после этого фестиваля у меня возник интерес к немцам – они хотят меня пригласить весной на чтения в Дубай, если я смогу владеть микрофоном (не уверен). Но в любом случае, это дружественная и заинтересованная реакция.
Москва после <книжной> ярмарки оживится. Дело в том, что лето было очень важным. Снова культура отстаёт от политики. Померкли какие-то произведения, писательские голоса. Страна стала чуть-чуть другой сейчас. Мне это уже ощутимо. Но сформулировать пока не могу. Вступает в форму какое-то новое безразличие (в мире), страны не знают, как реагировать на агрессию нескольких игроков, ведь в Европе совершенно никому неохота вмешиваться в какие-то американо-кавказско-российские разборки.