Комбатант - Страница 9

– Бред… – процедил Жак, но в его голосе Бестужев с радостью услышал панику.

И лихо солгал:

– Мы нашли извозчика, который ее вез на Кугельштрассе и обратно. Мадлен запомнила номер, вы же знаете, что у нее отличная память на цифры, она даже вела вашу семейную бухгалтерию, верно? Она у нас, Жак. И по характеру, по складу души она не похожа на Жанну д'Арк, особенно если учесть, что никакой пламенной любви с ее стороны и не было, она всего-навсего видела в вас гарантию житейской стабильности, надежду на будущее обеспеченное существование. Сейчас, когда ее планы рухнули, она будет думать только о том, как бы вырваться самой. И ради этого даст против вас какие угодно показания. Или вы станете меня уверять, что Мадлен – натура, исполненная самой высокой верности, готовая на самопожертвование? А?

Циркач хмуро молчал. Судя по его лицу, подобных чувств за Мадлен он не предвидел изначально…

– А вот теперь – главное, – сказал Бестужев напористо. – Я вам не дам ни единого шанса на политический процесс. Ни единого шанса стать политическим заключенным. Сплошная уголовщина, месье. Боже упаси, никто не станет вас обвинять в убийстве русского жандарма. Покойный, как явствует из его паспорта, был приват-доцентом, то есть скромным ученым в невысоких чинах. Сугубо мирная, насквозь штатская личность, не имеющая никакого отношения к специальным службам.

– И зачем бы мне его убивать? – бросил Жак.

– Вы, правда, не поняли? – осклабился Бестужев. – Ревность, зеленоглазое чудовище из гениальных пьес Шекспира… Он посетил балаган – и пленился Мадлен. Стал ухаживать, дарить подарки, они встречались… Ну а вы из пошлой ревности его убили. Только и всего. По ряду причин австрийской тайной полиции выгодно придерживаться именно этой версии, они меня поддержали целиком и полностью. Ну а Мадлен, если с ней немного поработать, будет на суде со всем пылом тоже придерживаться именно этой версии. Так что сомнительная слава политического узника вам не светит, милейший. Заголовки газет будут совершенно иными: «Циркач зарезал русского ученого, приревновав его к своей ассистентке!», «Ревнивый французский монстр из Пратера!». Примерно так. Судиться вам, как уголовнику, сидеть с уголовниками – вот суровая проза вашего будущего…

Он зорко наблюдал за сгорбившимся на полу человеком. И с радостью подмечал характерные признаки – навидался этой мгновенно подступающей понурой сутулости, безнадежности в позе и взгляде. Сидевший перед ним субъект был умен, а потому уже понимал, что оказался в самой безнадежной ситуации…

– Имеете что-нибудь сказать? – поинтересовался Бестужев.

Циркач угрюмо молчал, буравя взглядом пол, покрытый дешевеньким пестрым ковриком из лоскутьев. «К ножам он не бросится, – прикидывал Бестужев, – должен понимать, что находится в крайне невыгодной позиции и выстрелить я успею раньше.»

И предложил:

– Хотите подойти к окну и убедиться, что мои агенты неподалеку?

– Не хочу, – буркнул Жак.

– Судя по вашему немногословию, вы уж понимаете, что влипли самым серьезным образом?

– Шпики чертовы… Кто мог знать…

– Всем свойственно ошибаться, – пожал плечами Бестужев.

Жак вскинул голову:

– Почему вы не везете меня в полицию?

– Так-так-так… – протянул Бестужев. – Вижу вы уже начали размышлять и прикидывать… Это хорошо, месье Живая Молния, это просто прекрасно… Давайте откровенно. Моя профессия в том и заключается, чтобы ловить и отправлять за решетку таких, как вы, без различия политических платформ, идейных направлений и оттенков программ. У меня к вам есть и личные счеты – вы убили моего друга и сослуживца, который один стоил тысячи таких, как вы… Но я готов наступить на горло своим личным и профессиональным чувствам. Вам дьявольски везет, Жак… Дьявольски, – повторил он с неудовольствием. – Сложилось так, что моему начальству сейчас важен исключительно аппарат Штепанека. Аппарат ему нужен настолько, что мне поручено даже предложить торг. Вас не тронут. Вам дадут возможность беспрепятственно скрыться отсюда. Я бы своей рукой, с величайшим удовольствием пристрелил вас при попытке к бегству… но я офицер и вынужден повиноваться дисциплине и приказу. Вы останетесь на свободе, мы ни словечком не обмолвимся о вас австрийцам… но вам должно быть понятно, чего я потребую в обмен?

– И чего же?

– Не разыгрывайте глупую девственницу! – грубо бросил Бестужев. – Вы все прекрасно понимаете не хуже меня!

Какое-то время царило напряженное молчание. Потом Жак, ссутулившись еще более и буравя взглядом пол, глухо сказал:

– Они меня убьют. Как только узнают…

– А почему они непременно должны об этом узнать? – пожал плечами Бестужев. – От кого? От меня или от вас? От Мадлен? Вздор, она будет держать язык за зубами… И потом… Только от вас зависит сделать так, чтобы никто не узнал.

– Как это?

– Вы, правда, не понимаете? – усмехнулся Бестужев. – Если вы надежно сдадите нам всех, вас будет попросту некому уличить. Эти субъекты все до одного давным-давно находятся в розыске, их имена и описание внешности – в картотеках полиции всех европейских государств, даже, вполне возможно, Османской империи – там тоже не любят анархистов… За каждым из них числится столько грехов, что при самом для них благоприятном обороте на свободе они окажутся очень не скоро… Решайтесь, Жак. Вы, в конце концов, не анархист… я имею в виду, вы не состоите в партии, не участвуете в их деятельности, вы просто старые знакомые с Гравашолем, единомышленники… Решайтесь. У вас есть только два пути. И я не собираюсь вас уговаривать – к чему? Если вы заартачитесь, я вас преспокойнейшим образом сдам австрийцам. Они обязательно вытрясут из вас ту же самую информацию, разве что пройдет некоторое количество времени. Но сложилось так, что нам эта информация нужна сейчас – и я предлагаю вам шанс. Я даже дам вам денег. Не особенно много, но все же… Вам ведь, по словам Мадлен, Гравашоль заплатил некоторую сумму за соучастие в его делах? Так что не разыгрывайте из себя идейного борца, которого грубые сатрапы вынуждают предать некие светлые идеалы… Нет у вас никаких идеалов, месье. Идеалами вы баловались в студенческой юности на пару с Луи Гравашолем, но потом ваши дорожки разошлись – он ушел в идеалы с головой, а вот вы предпочли погоню за презренным металлом с помощью разнообразных авантюр… Я вас не порицаю и не осуждаю, отнюдь. Наоборот, мой опыт показывает, что с человеком, предпочитающим отвлеченным идеалам звонкую монету, договориться не в пример легче. И человек такой склонен крайне бережно относиться к своему благополучию – ну а уж когда речь идет о жизни и свободе… Я не собираюсь вас уговаривать. Я просто-напросто напоминаю, что у вас только два пути: либо вы пойдете мне навстречу, либо окажетесь уже через час в полицай-дирекции, откуда вас выцарапает только чудо, а чудес в нашем материалистическом мире как-то не отмечено, даже всезнающей тайной полицией… Да или нет?

– Но должны же быть какие-то гарантии…

– Прикажете их изложить в письменном виде, на гербовой бумаге? – не без издевки сказал Бестужев. – Вы же не ребенок, Жак, какие, к дьяволу, могут быть письменные гарантии… Разве что мое слово. Вам придется ему верить, потому что другого выхода у вас нет. Есть вообще-то – но он вам по вкусу не придется. И потому…

Он замолчал, прислушался. Поднялся со скрипучего стула и, продолжая держать циркача под прицелом, встал у окошечка. Чуть отвел указательным пальцем тонкую муслиновую занавеску, стоя так, чтобы его не заметили снаружи.

Да, так и есть: двое мужчин в пиджачных парах и котелках направлялись прямехонько к фургону Живой Молнии. Высокие, широкоплечие, крепкие… совершенно незнакомые. Трудно было ручаться со стопроцентной гарантией, но Бестужеву сразу показалось, что на полицейских в цивильном они не похожи – во всем их облике не хватало чего-то трудно излагаемого словами, но прекрасно знакомого каждому полицейскому, привыкшему уверенно опознавать коллег по ремеслу с первого взгляда, к какой бы чужестранной конторе они ни принадлежали. И, что уже подлежало сомнению, оба выглядели нездешними. Бестужев достаточно долго пробыл в Вене, мало того, Вена на пару с Лондоном была главным законодателем мужской европейской моды, так что ошибиться он не мог: портной, который этих двоих обшивал, не имел никакого отношения к Вене, а быть может, вообще к Европе. Покрой, сочетание цветов, жилеты, трости – все было нездешнее…