Комбатант - Страница 8

– Неужели? – спросил Бестужев. – А мне кажется, имеете. Прошлой ночью вы там убили человека… а может быть, и двух? А?

Циркач вел себя, в общем, достойно: он не взорвался деланым возмущением, не рассыпался в оправданиях, он вообще не произнес ни слова – все так же стоял в угрожающей позе, не сводя глаз с Бестужева – разве что выражение лица утратило всякое легкомыслие, а глаза буквально буравили Бестужева. Противник был опасный, серьезный, Бестужев это прекрасно понимал и расслабиться себе не позволил ни на секунду.

– Вы не возмущаетесь, месье Жак? – поинтересовался он небрежно. – Не грозите крикнуть полицию?

Циркач усмехнулся уголком рта:

– Следовало бы крикнуть доктора по нервным болезням… Выкатывайтесь к черту.

Произнесено это было уже не приказным тоном.

– В самом деле? – пожал плечами Бестужев. – Нет, серьезно? Вам совершенно не интересно меня выслушать?

Жак наблюдал за ним настороженно и зло. С видом крайней беспечности Бестужев отошел к ящику с ножами, запустил туда руку, поднял один, держа двумя пальцами за кончик длинного сверкающего лезвия. Повертел перед глазами. Не похоже было, что у Жака имеется при себе огнестрельное оружие, его просто некуда было бы спрятать. Где-то может отыскаться револьвер, но при нем сейчас ничего такого нет…

Нож с лязгом упал в ящик, на груду других.

– Очень специфической формы рукоять, знаете ли, – сказал Бестужев спокойно. – Я ее сразу узнал, когда увидел, чем именно был убит… человек из той квартиры.

– Кто вы такой? – глядя исподлобья, спросил Жак. – И зачем эту чушь несете? Мало ли ножей на свете…

– Вы – циркач, – сказал Бестужев. – Следовательно, человек…

Он запнулся на секунду: слово «интеллигентный» существовало исключительно в русском языке, а в других носило совершенно иной смысл, так что приходилось искать равноценную замену.

– Следовательно, человек творческой профессии, – преспокойно продолжал Бестужев. – Кроме того, получили некоторое образование, хотя университет покинули, не проучившись и двух лет… Все равно, вас, сдается мне, никак нельзя отнести к людям тупым и малообразованным. Я и представить не могу, что вы не слышали о науке под названием «дактилоскопия». Вряд ли вы были настолько осмотрительны, что вытерли с рукояти ножа отпечатки пальцев. А они у каждого человека уникальны и неповторимы, никаких совпадений здесь быть не может, ни за что на свете… Что скажете, Жак? Вы не могли не слышать о дактилоскопических процедурах…

И он с самым естественным видом притворился, будто снова заинтересовался ящиком с грудой сверкающих ножей – повернулся к нему, наклонился, сторожа краем глаза каждое движение циркача, он помнил, насколько мсье Жак искусен в швырянии предметов…

Ага! Ухватив бутылку за торец горлышка, циркач резко взметнул руку – но Бестужев вовремя присел на согнутых ногах, и сосуд, разбрызгивая дешевенькое винцо, пролетел высоко над его головой, ударился в стену с такой силой, что старые доски жалобно загудели и одна, кажется, треснула, но сама бутылка не разбилась, продемонстрировав высокое качество работы венских стеклодувов.

Как и ожидал Бестужев, Жак прыгнул, не теряя времени, оскалясь, словно первобытный человек, целя кулачищем определенно в висок – но встретил пустоту. Вовремя уклонившись, Бестужев ответил ударом ноги, потом припечатал обоими кулаками.

Француз отлетел в угол, опрокинув ветхий стол со скудной закуской. Ему было очень больно, он сипел и закатывал глаза, но боевого духа не потерял, попытался вскочить.

Хмурый взгляд Бестужева сам по себе его бы ни за что не остановил – но его подкрепляло дуло браунинга, и циркач, вмиг посмурнев лицом, остался сидеть в нелепой позе.

Бестужев, держа его под прицелом, пододвинул ногой шаткий венский стул и тоже сел. Свободной рукой отряхнул с сюртука винные капли.

– Новехонький сюртук, – сказал он грустно. – Из чистого кастора… Вас не затруднит, месье, оставаться в той же позиции? Вообще-то там, на улице, дожидаются двое агентов, вы и это учитывайте…

– Кто вы такой? – хмуро спросил усач.

– Вам бы следовало поинтересоваться этим раньше, – сказал Бестужев без улыбки. – Ваша промашка в том и заключалась, что вы нас приняли то ли за авантюристов, то ли за посланцев каких-нибудь крупных электротехнических концернов… Я офицер русской политической полиции, месье Жак. Вам как революционеру, – он ироническим тоном выделил последнее слово, – эта контора должна быть знакома…

Лицо циркача исказилось злорадством, и он на самом настоящем русском языке ответил, уже ухмыляясь с дерзким вызовом:

– А как же! Охранька, читоб тибе шерти побирай! Сат-трап!

Бестужев поднял бровь:

– Говорите по-русски?

С тем же вызовом Жак ответил:

– Я училь рюсски, чтоби читать в оригиналь книги великий Бакунин!

– А, ну да, понятно… – не скрывая скуки, кивнул Бестужев. – Следовало ожидать. Бакунин, Кропоткин… «Собственность есть кража». Восхитительная по идиотизму идея Бакунина насчет самоуправляющихся народных общин, которые должны заменить собой государство… Удивительно, что вас с Гравашолем выперли после второго семестра. Обычно экземпляры вроде вас вылетают еще на первом…

– Что бы вы понимали, шпик? – огрызнулся Жак уже на французском. – Здесь я вам не по зубам! Здесь другая страна!

– Вы не о том думаете, любезный, – сказал Бестужев холодно. – Совершенно не о том. Проделайте нехитрые логические умозаключения – уж логике-то вас учили и в гимназии, и в университете. Если перед вами – офицер политической полиции, следовательно, и убитый вами человек… Ну?

Вот теперь на лице циркача наконец мелькнула тревога, он замолчал, поглядывая исподлобья настороженно и зло – ага, почуял запах паленого и решил держать язык за зубами, не вступать в словесные баталии, чтобы ненароком не сболтнуть чего не следует…

– Вы убили офицера русской политической полиции, – продолжал Бестужев. – И сотрудника аналогичной императорско-королевской конторы. Юриспруденцию вы, насколько я знаю, не изучали, но все равно, примерно должны представлять, как реагирует на подобные забавы здешняя Фемида.

Он выразительно провел пальцами свободной руки по горлу и дернул кистью вверх, словно затягивал воображаемую петлю.

И продолжал:

– Виселица, конечно, не гарантирована – но в любом случае, тюремный срок будет таким, что выйдете вы на свободу уже стариком. Если вообще выйдете. Пожизненная каторга в здешнем уголовном уложении вписана…

– Я никого не убивал, – насупясь, бросил Жак.

– Того, что был в парадном – быть может, – сказал Бестужев. – Но мой друг и сослуживец был убит в квартире одним из ваших ножей. У него слишком специфическая рукоять, чтобы ошибаться.

– Эта фирма, «Киршбаум и Лейте», производит чертову уйму таких ножей…

– Именно таких?

– Да. Это наборы для циркачей, вы их найдете в любом шапито Европы, где есть метатели…

– А отпечатки пальцев?

– Вздор! Нож мог украсть кто угодно. У вас есть кто-нибудь, кто смеет уверять, будто меня там видел?

– Ну, разумеется, – сказал Бестужев. – Ваша очаровательная ассистентка. Час назад мы ее взяли на выходе из Пратера. На ней было бежевое платье с отделанным кружевами круглым вырезом, белая летняя шляпка с украшением в виде букетика искусственных ландышей, при себе она имела черный ридикюль с серебряной отделкой и ручкой из переплетенных металлических колец… Каюсь, я был с ней резок и груб, я значительно преувеличил те кары, которые могут обрушиться персонально на нее. И она испугалась, занервничала, стала ужасно словоохотливой, ей чертовски не хотелось одной отдуваться за всех, пока ваша банда будет расхаживать на свободе. Ах да, вы же не знаете… В ту ночь она за вами следила. Женщины ревнивы, уж вам-то следовало это помнить… Она решила, что вы под романтическим покровом ночной мглы отправились на свидание – и ехала за вами следом до Кунгельштрассе. Видела, как подъехал Гравашоль со своими головорезами, как вы все вместе скрылись в парадной. Убийства она не видела, конечно, – но ее показаний суду будет достаточно…