Кольцо графини Шереметевой - Страница 28

С того дня князь стал внимательнее к жене. Ежели кто из сродников обижал её, защищал открыто. Ежели ей хотелось поплакать — шутил:

   — Полей слёзки-то на стылую землю! Обогрей её, слёзы твои горячие, как любовь наша...

Удивительно: Наталья Борисовна в «Своеручных записках» (называются они так потому, что писала она сама, своими руками, многие же в те времена надиктовывали записки с помощью секретарей) нигде не называет ни одного имени, фамилии, ни города, ни селения; ни единого раза не назвала она по имени даже своего мужа — только «друг мой» или «товарищ мой». Было это способом шифровки, шло от страха перед тайными следователями? Вот и про город Тобольск ни слова, лишь сказано, что жили они на берегу большой реки неделю, пока готовили судно. Не знать же про сей город она не могла, ибо там на воеводстве был её дед, затем князь Черкасский и ещё один из родственников Долгоруких.

Тобольск — самый краешек русской земли и начало Сибирской губернии. Лишь казаки — любопытствующий и храбрый народ да торговцы, согласные на риск ради прибытку, перекочёвывали через Камень-Урал и осваивали новые земли. Чужеземцы по своей воле туда не заглядывали, и пришлось в сём месте расставаться с гувернанткой.

Наталье сообщили об этом, когда она сидела возле постели Прасковьи Юрьевны, — свекровь за дорогу совсем расхворалась: ноги подкашивались, внутренности содрогались, а глаза от слёз ослепли.

В комнату вошёл охранник и сообщил, что дальнейший проезд иностранки нежелателен и даже опасен. Юная княгиня лишь воскликнула про себя: «Ах, как же отныне будет! От матери своей была я препоручена мадаме, а что теперь станется?»

Мадам Штрауден тоже ничем себя не выдала. Сухопарая сорокалетняя дева была истинная шведка: вынослива, как солдаты её вчерашнего короля Карла XII. Она лишь попросила разрешения собрать в дорогу воспитанницу. Принесла своё одеяло, и вместе с Иваном Алексеевичем они принялись обустраивать каюту, вернее чулан, в котором предстояло ехать молодым. Законопатив щели и оглядев всё, она удовлетворилась и спросила:

   — Сколько денег имеете вы на дорогу?

   — Ни полушки, — опустила голову Наталья.

Мария вытащила большой кожаный кошель и почти всё, что у неё было, отдала. (Потом Наталья напишет брату письмо, прося вернуть ей эти деньги). Лишь когда всё было сделано, настороженные синие глаза гувернантки поблекли, как выцвели, и наполнились слезами. А когда пришло время прощаться, их не могли разлучить: «Вошла я в свой кают, увидала, как он прибран... Пришло мне вдруг её благодарить за её ко мне любовь и воспитание; тут же и прощаться, что я её здесь уже в последний раз вижу; ухватили мы друг друга за шеи, и так руки мои замерли, что я и не помню, как меня с нею растащили».

Но разлука та была не последняя — пришлось проститься и с любимой служанкой Дуняшей. Непонятно как получилось, но золовки обошли её, хитростью взяли себе лишнюю слугу, а ей пришлось отказаться от Дуняши; дали местную девку, о которой в «Записках» написано: «...мне дали девку, которая была помощницей у прачки, ничего делать не умела, как только платье мыть; принуждена я была в том согласиться. Девка моя плачет, не хочет от меня отстать: я уж её просила, чтоб она не скучала, пускай так будет, как судьба определила».

Вот уж погрузились, ударил колокол, и судно двинулось по реке. Мадам Штрауден и Дуня стоят на берегу, а Наталья Борисовна в глубоком обмороке лежит в каюте. Князь даёт ей нюхать спирт. Придя в себя, вскочила, бежит на корму ещё раз проститься, но... пристань уже позади. Князь успокаивает её, гладит руку; опомнившись, взглядывает она на руку: где браслет? Должно, в воду упал... Ах, до него ли теперь, его ли жалеть, когда «жизнь тратится»!..

Судно идёт с попутным ветром, уже скрылась колокольня тобольского собора...

Недалеко отъехали, как вдруг усилился ветер; сгрудились чёрные облака, и полил страшный дождь, загремели громы: «...гром, молния гораздо звончее на воде, нежели на земле; а я от природы грому боюсь. Судно вертит с боку на бок; как гром грянет, то и попадают люди. Золовка меньшая очень боялась — та плачет и кричит. Я думала, свету преставление! Принуждены были к берегу пристать. И так всю ночь в страхе без сна препроводили. Как скоро рассвело, погода утихла...»

Должно быть, тогда, 250 лет назад, природа всё же была более необузданной и дикой — такое впечатление возникает, когда читаешь «Своеручные записки». В одном месте, к примеру, путникам пришлось быть свидетелями двух лун на небе. В другом — на Оби — случилось невероятное происшествие, и не удержаться, чтобы не процитировать это место:

«Вдруг нечаянно притянуло наше судно в залив. Я слышу, что сделался великий шум, а не знаю что. Я встала посмотреть: наше судно стоит как в ящике, между двух берегов. Я спрашиваю, где мы — никто сказать не умеет, сами не знают. На одном берегу всё березник, так, как надобно роще, не очень густой. Стала эта земля оседать и с лесом несколько сажен опускаться в реку, или в залив, где мы стоим; и так ужасно лес зашумит под самое наше судно, и так нас кверху подымет, и нас в тот ущерб втянет. И так было очень долго. Думали всё, что мы пропали, и командиры наши совсем были готовы спасать свой живот на лодках, а нас оставить погибать. Наконец уже столько много этой земли оторвало, что видна стала за оставшей малою самою частию земли вода; надобно думать, что озеро. Когда б ещё этот остаток оторвало, то надобно б нам в том озере быть. Ветер преужасный тогда был: думаю, чтоб нам тогда конец был, когда б не самая милость Божия поспешила. Ветер стал утихать, землю перестало рвать, и мы избавились от той беды, выехали на свету на свой путь, из одного заливу в большую реку пустились. Этот водяной путь много живота моего унёс».

Что это было? Сель, оползень? Так или иначе, путники неким чудом «вышли сухими» из воды, судно не потонуло, все остались невредимы. Зато дальнейшее путешествие проходило без происшествий, спокойно. Обь уверенно и властно несла их на своих могучих водах, а с берегов смотрели начинавшие рыжеть лиственницы.

Когда дули ветры, гремели громы или были какие неудобства у его жены, Иван Алексеевич, чтобы отвлечь её, был деятелен, разговорчив, пел песни под шум ветра. Покой же и медлительное движение судна, напротив, приводили его в мрачность, он опять возвращался к мыслям о злополучной своей судьбе, каялся, что принёс ей такое горе. Зато Наталья Борисовна, угадывая его состояние, становилась ровно-спокойной, даже весёлой. Она более обращала внимание на красоты природы, любовалась закатами, а то находила в поведении окружающих что-нибудь забавное. Князь как-то поймал осётра, она привязала рыбину на верёвочку и всё шутила: «Вот и не одни мы в неволе, вот и осетрок разделяет её с нами!»

Князь, глядя на жену, думал: сколько жизней отделяют их от счастливого дня помолвки на Воздвиженке? Не одна, не две — целая вечность. Ждал ли он, какой станет она в испытании?

Княгиня чувствовала на себе его взгляды, догадывалась про его мысли и иной раз спрашивала:

   — Любишь ли ты меня, Иван Алексеевич, как прежде?

   — Прежде? — задумчиво отвечал он. — Пуще прежнего!.. Скорблю только, что горе со мной терпишь.

   — Дай Бог и горе терпеть, да с умным человеком! — весело отвечала она. — В радости так не узнать человека, как в горести.

Ответы её были беззаботны, но сердцем своим знала: лишь неустанной заботой, вниманием, шуткой может укрепить его дух, — и откровенно об этом потом написала:

«Истинная его ко мне любовь принудила дух свой стеснить и утаивать эту тоску и перестать плакать; и должна была его ещё подкреплять, чтоб он себя не сокрушал: он всего свету дороже был. Вот любовь до чего довела! Всё оставила: и честь, и богатство, и сродников, и стражду с ним и скитаюсь. Этому причина — всё непорочная любовь, которой я не постыжусь ни перед Богом, ни перед целым светом, потому что он в сердце моём был. Мне казалось, что он Для меня родился и я для него и нам друг без друга жить нельзя. И по сей час в одном рассуждении и не тужу, что мой век пропал, но благодарю Бога моего, что он мне дал знать такого человека, который того стоил, чтоб мне за любовь жизнию своею заплатить, целый век странствовать и великие беды сносить, могу сказать, беспримерные беды».