Клуб радости и удачи - Страница 14

– О нет, это слишком ужасно, я не могу ни думать об этом, ни говорить, – выговорила я, не переставая корчиться и стонать.

Попричитав достаточно, я наконец объяснила, о чем же мне было так страшно думать.

– Мне приснился сон, – сказала я. – Наши предки пришли ко мне и сказали, что хотят увидеть нашу свадьбу. Поэтому мы с Тянь Ю устроили еще одну точно такую же церемонию для предков. Мы увидели, как сваха зажгла свечу и отдала ее служанке, чтобы та следила за ней. Наши предки были так довольны, так довольны… – Я опять начала тихонько плакать, но Хуан Тайтай бросила на меня раздраженный взгляд. – Но потом служанка вышла из комнаты, где стояла свеча, и тут подул сильный ветер и загасил свечу. Предки очень рассердились. Они закричали, что наш брак обречен. Они сказали, что огонек Тянь Ю задуло! Наши предки объявили, что если Тянь Ю останется в этом браке, он умрет!

Лицо Тянь Ю побелело. Но Хуан Тайтай только нахмурилась:

– Ты просто глупая девчонка, поэтому тебе и снятся такие сны! – И велела всем возвращаться по постелям.

– Мама, – позвала я ее хриплым шепотом. – Пожалуйста, не уходите! Мне страшно! Наши предки сказали, что, если семья не примет меры, они исполнят свою страшную угрозу.

– Что за чушь! – закричала Хуан Тайтай, снова поворачиваясь ко мне.

Тянь Ю повернулся вместе с матерью; лицо у него было такое же хмурое, как у нее. И я поняла, что они почти попались – две утки, подбирающиеся к приманке.

– Они сказали, что вы не поверите мне, – произнесла я с отчаянием в голосе, – ведь для меня большая честь быть женой Тянь Ю. Поэтому предки пообещали дать знаки, что порча уже коснулась нашего брака.

– Что за ерунду мелет твой глупый язык, – сказала Хуан Тайтай со вздохом, но удержаться не смогла: – Какие знаки?

– Мне приснился мужчина с длинной бородой и родимым пятном на щеке.

– Дедушка Тянь Ю? – спросила Хуан Тайтай.

Я кивнула, вспоминая хорошо известный мне портрет на стене.

– Он сказал, что нам будут даны три знака. Во-первых, он нарисовал черное пятно на спине Тянь Ю и сказал, что оно разрастется и съест все тело Тянь Ю, точно так же, как было съедено лицо дедушки перед смертью.

Хуан Тайтай быстро повернулась к Тянь Ю и задрала ему рубашку.

– Ай-йя! – вскрикнула она, потому что пятно действительно там было – та самая черная родинка, размером с отпечаток пальца, такая же точно, какой я ее видела на протяжении последних пяти месяцев, когда мы с Тянь Ю спали вместе как брат и сестра.

– И тогда наш предок дотронулся до моего рта, – я похлопала себя по щеке, будто она уже болела. – Он сказал, что у меня будут выпадать зубы, один за другим, до тех пор, пока я не перестану противиться расторжению нашего брака.

Хуан Тайтай раскрыла мой рот и содрогнулась, увидев дырку на месте сгнившего коренного зуба, выпавшего четыре года назад.

– И наконец я увидела, как он оплодотворил своим семенем чрево служанки. Он сказал, эта девочка только прикидывается, будто вышла из бедной семьи. На самом деле в ней течет императорская кровь, и…

Я откинула голову на подушку, сделав вид, что продолжать у меня нет сил. Хуан Тайтай вцепилась мне в плечо:

– Что он сказал?

– Он сказал, что эта девочка предназначена небом в жены Тянь Ю, и что из его семени вырастет ребенок Тянь Ю.

Еще до обеда они приволокли служанку свахи в наш дом и выколотили из нее ужасное признание.

И после долгих поисков они разыскали служанку, которая мне так нравилась, ту самую, за которой я наблюдала каждый день из окна. Я видела, что, когда бы вблизи нее ни появлялся красавчик посыльный, ее глаза расширялись и задиристый голос становился тише. А позже я заметила, как округляется ее живот, а лицо вытягивается от тревоги и страха.

Можешь себе представить, как счастлива она была, когда они заставили ее рассказать правду о своем императорском происхождении. Я слышала потом, что чудо вступления в брак с Тянь Ю настолько ее поразило, что она стала очень набожной и приказывала слугам подметать могилы предков не просто раз в год, а каждый день.

К этой истории больше нечего добавить. Они не очень сильно винили меня. Хуан Тайтай получила внука. А я получила одежду, билет до Пекина и столько денег, что мне хватило на дорогу в Америку. Хуаны просили только, чтобы я никогда не рассказывала сколь-нибудь значимым лицам историю своего расторгнутого брака.

Это подлинная история о том, как я сдержала слово и принесла в жертву свою жизнь. Посмотри на золото, которое я сейчас ношу. Когда я подарила жизнь двум твоим братьям, твой отец подарил мне эти два браслета. Потом родилась ты. И каждые несколько лет, когда у меня появляется немного лишних денег, я покупаю еще один браслет. Я знаю, чего стою. Все они настоящие, в каждом двадцать четыре карата.

Но одного я никогда не забываю. В праздник Чистых и Светлых Дней я снимаю все свои браслеты. Я вспоминаю, как однажды пережила настоящее озарение, и к чему это привело. И помню тот день, когда молоденькой девочкой, с лицом, закутанным красным свадебным шарфом, обещала не забывать себя.

Как чудесно снова стать той девочкой, снять с себя шарф, открыть лицо и почувствовать, каким легким опять становится тело!

Все эти годы я держала при себе все свои желания. И поскольку я так долго молчала, сейчас меня не слышит даже моя собственная дочь. Она сидит у своего новомодного бассейна и слышит только свой плеер, свой радиотелефон и своего большого важного мужа, а он интересуется, почему, купив уголь для жаровни, она забыла про жидкость для розжига.

Все эти годы я скрывала свою истинную натуру, стараясь быть незаметной тенью, которую никому не ухватить. И поскольку я так долго скрывалась, сейчас меня не видит даже моя собственная дочь. Она видит только свои долги в банке, список необходимых покупок и стоящую не на подобающем ей месте пепельницу.

И я хочу сказать ей вот что: мы потеряли себя – она и я, невидимые и невидящие, неслышные и неслышащие, – для окружающих нас не существует.

Я теряла себя постепенно. Годами я терла свое лицо, смывая с него боль: так вода окатывает камни, сглаживая царапины.

Но даже сейчас я могу припомнить то время, когда бегала и громко разговаривала, и не могла ни минуты посидеть спокойно. Мое самое раннее воспоминание: сказать Госпоже Луне свое заветное желание. Но так как я забыла, что это было за желание, воспоминание все эти долгие годы от меня ускользало.

Но недавно это желание всплыло в моей памяти, и я могу припомнить тот день во всех его подробностях так же ясно, как вижу сейчас свою дочь и всю нелепость ее жизни.

В тысяча девятьсот восемнадцатом году, когда мне исполнилось четыре года, праздник Луны в Уси пришелся на необычайно жаркую осень, страшно жаркую. Когда я проснулась в то утро, в пятнадцатый день восьмой луны, соломенный матрас на моей кровати был уже весь липкий. В комнате стоял запах прелой травы.

Еще в начале лета слуги повесили на все окна бамбуковые жалюзи, чтобы защитить комнаты от солнца. Постели были застланы ткаными покрывалами – единственным постельным бельем на месяцы постоянной влажной жары, – а горячие кирпичи во дворе покрыты крест-накрест бамбуковыми матами. И вот уже наступила осень, но не принесла ни обычной утренней свежести, ни вечерней прохлады. Поэтому в тени за шторами все еще держалась надоевшая всем жара, усиливая едкий запах моего ночного горшка, проникая в мою подушку, нагревая затылок и щекоча щеки. Именно поэтому, проснувшись в то утро, я долго еще пребывала в плохом настроении.

Снаружи в комнату проникал еще какой-то запах: что-то горело, источая острый аромат, сладкий и горький одновременно.

– Чем это так противно пахнет? – спросила я свою аму, няню, которая всегда ухитрялась появляться у моей постели, едва только я просыпалась. Она спала на узеньком диванчике в крохотной комнатушке по соседству с моей.