Кавалергард. Война ва-банк - Страница 9

Неожиданно сильно помогли кавалергарды, очень серьезно относившиеся к понятию «свой». Пусть далеко не все они разделяли позицию Грифича да и были в большинстве своем скорее царедворцами, чем военными, свою роту они рассматривали не только как придворное или военное звание, но и как некий рыцарский орден. И помочь «брату» было делом чести.

После Рождества начались мирные переговоры, закончившиеся на удивление быстро. Турки были готовы к очень серьезным уступкам, русские же дипломаты были проинструктированы «голубями» и тоже готовы к уступкам. В итоге торга практически не получилось и через десять дней был заключен мир.

Само собой разумеется, Рюген постарался разрекламировать Павла и себя самого как заступников балканских народов. Дескать, только из-за них восстания окончились удачей и турки не станут применять карательных мер. Интересы принца на Балканах были скорее теоретическими, но в будущем хорошее отношение могло пригодиться.

Мир заключили, но в силу подписанные документы пока не вступили. Для полноценного договора требовалось соблюсти массу условий, обеими сторонами, разумеется. И пока они не будут выполнены до конца, война может вспыхнуть в любой момент.

Понимая это, Рюген старался поторопить свою армию, идущую скорым маршем в сторону Петербурга. Понятное дело, что торопил он не приказами, а старался создать наиболее комфортные условия на пути следования – арендовал телеги, закупал провизию, организовывал стоянки и так далее. И снова большую помощь ему оказали кавалергарды, пользуясь связями…

Увы и ах, но расстояние все равно было слишком велико, да и погода была далека от идеальной, так что «Суворовского марша» просто не вышло. Впрочем, в таких условиях он бы не вышел и у «чудо-богатырей»: одно дело двигаться «на форсаже» несколько дней, и совсем другое – недели. Не выйдет.

В итоге когда Мекленбург все-таки решился на объявление войны, померанская армия была еще на территории России, и защищаться Померании предстояло только силами трех пехотных полков, ополчением из лояльных юнкеров и силами милиции.

Еще более неприятным известием стало, что Пруссия и Австрия вместе с англо-французскими союзниками выдвинули ультиматум, в котором говорилось, что они не потерпят вторжения русских войск на территорию германских княжеств. И пусть Мария-Терезия почти тут же прислала письмо, в котором по большому секрету заявляла о своем нейтралитете в возможной войне, австрийскую армию все равно приходилось учитывать.

Канцлер и вдовствующая императрица прятали глаза, когда отказывали герцогу в военной помощи. Но муки совести, если таковые и были, ничего не значили, воевать предстояло в одиночку.

Война началась, но Рюген не спешил домой. Да, это был бы красивый поступок – с саблей наголо, на лихом коне… И совершенно идиотский.

Вместо этого принц прилагал все силы, чтобы армия двигалась как можно быстрее, но в меру, так, чтобы она сохраняла боеспособность, а не превращалась в сборище инвалидов. Помимо этого, он вел активнейшую дипломатическую переписку с властителями-соседями, переписывался с агентурой, арендовал корабли для десантирования…

Организацией сопротивления занимался Алекс Николич, который оставался «на хозяйстве». Лужицкий серб был великолепным офицером – куда как лучше самого Игоря. Но… все та же сакральность – властитель страны, особенно столь мелкой и свежеиспеченной, в качестве полководца воспринимался солдатами заметно лучше, чем человек с происхождением едва ли не крестьянским. Только недавно, после адовой работы по формированию армии, где Николич был, наверное, главным действующим лицом, его начали воспринимать всерьез. Для этого же Рюген и оставлял его в Померании в качестве командующего – чтоб привыкали. Ну не все же время самому «впереди, на лихом коне»…

Под началом у Алекса было три полка пехоты – чуть больше полутора тысяч человек; около семисот выздоравливающих из разных полков; около пятисот юнкеров с драгунским «образованием» и совершенно разрозненных, не «обкатанных» в качестве единого подразделения. Были еще и милиционеры с ополченцами, причем численность последних была достаточно солидной. Вот только на большую половину надежды не было – многие бюргеры шли в милицию исключительно за привилегиями и могли повоевать разве что против контрабандистов при солидном численном преимуществе со своей стороны… Но и то хлеб.

Война разворачивалась исключительно от обороны, объединенный[11] Мекленбург выставил армию чуть более двадцати тысяч человек – огромная цифра для небольшого государства. Собственно говоря, непосредственно армией было около восьми тысяч человек, то есть примерно столько же, сколько у самого Грифича. Было еще около пяти тысяч наемников, а кроме того, герцоги выставили охочих юнкеров, призвав последних приходить со слугами…

Звучит нелепо, но у многих помещиков были всевозможные егеря, гайдуки[12], приживалы… многие из которых весьма уверенно владели оружием и были лично преданы своим хозяевам. В мелких конфликтах они нередко играли достаточно значительную роль, а в более серьезных случаях их могли использовать для охраны обоза или лагеря, поставить в качестве пехоты, не в поле, разумеется, а за каким-то укреплением. Феодализм, да… Но Мекленбург и был этаким островком Средневековья.

Война началась грязно – с насилия над мирными жителями. Юнкера совершенно не скрывали своих намерений: грабеж, новые крепостные-рабы, которых они угоняли к себе в поместья… Все та же средневековая философия. Не понадобилось даже пускать в ход пропаганду – наемники и юнкера со слугами сами были лучшей пропагандой в пользу Рюгена.

– Давай, Юнгер, завали эту холопку!

Одетый в потрепанную ливрею лакей с удовольствием повиновался пьяному хозяину и поймал молоденькую крестьянку, схватив ее возле амбара.

– Нет! Не надо… не надо…

Девушка отбивалась, но…

– Н-на! – И подошедший хозяин лакея впечатал ей кулак в хорошенькое личико. Та «поплыла» и сопротивляться уже не могла. Пьяно сопя, мекленбуржский дворянин разорвал лиф, и груди померанской крестьянки вывалились.

– Гы…

Потискав их, мекленбуржец с помощью лакея повалил жертву на землю и задрал юбку девушке.

– Не на…

– Бах! – Удар кулаком отправил ее в беспамятство, а мекленбуржец снял с себя штаны и через короткое время задергался на крестьянке. Та слабо стонала, ничего не соображая.

– О, фон Дитц, а ты неплохую пташку завалил, – подошел к отвалившемуся насильнику такой же пьяный земляк, – дашь попользоваться?

– Да бери! – щедро разрешил тот. Попользовались девушкой всем отрядом, и через несколько часов она уже мало напоминала человека – вся в крови и синяках и почти не реагировавшая на «изыски» насильников.

– Скучно, – лениво промолвил слегка протрезвевший фон Дитц, – может, развлечемся?

Когда отряд мекленбуржцев уходил дальше, померанская ферма горела, но живых там не было никого. Почти два десятка человек были убиты так жестоко, что подоспевший через несколько часов отряд померанского ополчения долго блевал.

– Это не люди! – сухо сказал немолодой помещик, предводительствовавший у ополченцев. Его крохотное поместье также было уничтожено и разграблено схожим образом. Единственное различие – опытный ветеран успел спрятать близких.

– В плен никого не берем, – в тон ему сказал пастор, сжавший Библию побелевшими пальцами. – ЭТО не люди.

Аналогичные драмы сотнями разыгрывались по всей Померании. Главные роли в них играли наемники, которых правитель Мекленбурга набрал среди откровенного отребья и мекленбургские дворяне, у которых крепостные сбежали в Померанию, где рабство во всех формах было запрещено. Кто-то «веселился», кто-то «мстил», но результат был не такой, на какой они рассчитывали.