Какое надувательство! - Страница 89

— Мы постановили, что цифры таковы, — сказал Луи, протягивая Грэму салфетку и тыча в разрезанный на дольки кружок. — Они представляют наши комиссионные. На следующий год.

— Но до ста они не доходят, — сказал Грэм.

Луи истерически засмеялся, и глаза его блеснули:

— Это не проценты — это миллионы долларов! — Видя неприкрытое изумление Грэма, он захохотал еще громче, и все тело его затряслось. Одной рукой он широко обвел комнату, официанток, троих друзей и раскуроченную говяжью тушку на серебряном блюде. — Какое надувательство, господин Пакард, а? Какое надувательство!

Следующие полчаса веселье за столом не смолкало, компания становилась все оживленнее, и Грэм все больше и больше чувствовал себя лишним.

— Ваши губы сложились в отчетливую гримаску неодобрения, — в какой-то момент заметил Марк Уиншоу. — Не очень понимаю почему. Я только что обеспечил вашей компании львиную долю иракского рынка в обозримом будущем.

— Я слегка устал, только и всего, — ответил Грэм. — Для меня все это немножко чересчур.

— Или же вы, подобно мне, находите эту праздничную оргию довольно-таки громкой и вульгарной?

— Вероятно.

— Однако в колледже вы были юным смутьяном, не так ли, мистер Пакард?

Грэм чуть не поперхнулся кофе.

— Кто это вам сказал?

— О, я просто навел кое-какие справки, как на моем месте поступил бы любой разумный бизнесмен. Похоже, за последние несколько лет вы изрядно повзрослели.

— В каком смысле?

— В политическом. Постойте — кто имел удовольствие пользоваться вашими услугами казначея, «социалистические рабочие» или «революционные коммунисты»?

Грэму удалось выдавить мужественную улыбку, хотя настроение его вошло в пике.

— Социалистические рабочие.

— Длинный путь вы прошли, значит, — от рассадника революции до этого багдадского ресторана?

— Вы же сами сказали, — ответил Грэм. — Я изрядно повзрослел.

— Надеюсь, мистер Пакард. У нас здесь ставки высокие. Мне бы хотелось вам доверять, мне бы хотелось считать вас человеком, который не потеряет голову в трудной ситуации.

— Думаю, у меня получится, — ответил Грэм. — Мне кажется, я уже это доказал.

Марк схватил одну из официанток за мини-юбку и подтащил к себе.

— Яблоки, — сказал он. — Нам нужны яблоки.

— Слушаюсь, сэр. Вам печеные или как-то глазировать?

— Просто принесите пять яблок.

— И музыку погромче! — крикнул ей вслед Луи. — Совсем громко, чтобы ничего слышно не было!

Когда она вернулась, Марк поставил всех официанток у стены.

— О, это же игра! — завопил Луи, восторженно хлопая в ладоши. — Обожжаю эту игру.

На макушке каждой официантки Марк установил по яблоку, потом залез во внутренний карман и достал револьвер.

— Кто первый?

Хотя выпито было изрядно, все оказались отменными стрелками — кроме Луи, чья пуля ушла фута на три от мишени и разбила бра. Женщины визжали и хныкали, но не двигались — даже после того, как яблоки с их макушек были сбиты.

Наконец настала очередь Грэма. Раньше он оружия и в руках-то не держал, но знал: таким чудовищным способом Марк Уиншоу проверяет его. И если он сейчас отступит, если у него не выдержат нервы, то вся легенда его пойдет насмарку и через несколько недель, если не дней, с жизнью расстанется он сам. Он поднял револьвер и наставил на Люсилу. По ее лицу текли слезы, а в полных ужаса глазах читалось непонимание — эхо мольбы после того смеха и близости, которые они пережили в комнате наверху. Рука Грэма тряслась. Должно быть, он простоял так некоторое время, поскольку услышал голос Марка: «Не торопитесь, мистер Пакард», а остальные забили в ладони и зазудели увертюру из «Вильгельма Телля», будто играли на казу. И едва только Люсила вся содрогнулась от первого всхлипа, Грэм сделал это сделал то, за что будет ненавидеть себя всегда: просыпаясь среди ночи, в поту и ознобе от одного воспоминания; выходя из комнаты посреди разговора; резко съезжая на обочину автотрассы, чувствуя, как от одной ясности этого воспоминания к горлу подкатывает ком. Он нажал курок.

Грэм отключился почти сразу же, поэтому не видел, как пуля сшибла с яблока черенок и вошла в стену над головой Люсилы, не видел, как та рухнула на колени и ее вывернуло на полированный паркет. Откуда-то издалека доносились громкая музыка и голоса, кто-то хлопал его по спине и вливал в рот кофе, но полностью в себя он пришел, только сидя на унитазе, зажав голову в руках и спустив брюки до самых лодыжек. Воздух вокруг загустел от вони его собственного поноса, и крохотная уборная без окон механически реверберировала только одним словом, неживым и бестонным.

Джоан. Джоан. Джоан.

Грэм завоевал уважение Марка Уиншоу. Оно проявилось в виде двадцатимесячного молчания, за которым последовало приглашение на новогоднюю вечеринку в мэйферский особняк

31 декабря 1990 г.

Грэм прикинул, что раньше одиннадцати уходить неприлично. Марку он сказал, что должен этим же вечером вернуться домой в Бирмингем, чтобы встретить Новый год с женой и восьмимесячной дочерью.

— Но я же еще не представил вас Хельге, — запротестовал Марк. — Перед уходом вы должны обязательно переброситься с нею хоть парой слов. Ваша машина где-то рядом?

Машина была рядом. Марк взял у него ключи и отдал служителю, распорядившись подогнать машину к парадному подъезду немедленно. Грэм тем временем был вынужден обмениваться любезностями с молодой миссис Уиншоу, на удивление, та оказалась обескураживающе прелестна. Ему не хотелось, чтобы она ему нравилась: Грэм знал, что она дочь богатого промышленника, печально известного своими нацистскими симпатиями. Однако ее бледная красота и странное кокетство не позволяли относиться к ней иначе даже в такую краткую встречу.

Через несколько минут, рухнув на водительское сиденье, Грэм с облегчением перевел дух. Он был весь в поту. После чего его оглушили ударом по затылку.

Его отвезли в гараж, где-то в Клэпеме. Водитель вытащил его из машины, не выключая двигателя, и положил на бетон под самой выхлопной трубой. Четыре или пять раз он пнул Грэма в лицо, а один раз — в живот. Затем снял с него штаны, забрал видеокамеру и попрыгал по его ногам. А после этого вышел из гаража и запер за собой ворота.

Пинок в живот был ошибкой — шок привел Грэма в какое-то полусознательное состояние. Однако несколько минут он был неспособен пошевелиться: хотя тело набиралось сил, кислород в мозгу быстро истощался. В конечном итоге, очень медленно, ему удалось втащить себя внутрь и усадить за руль. Он дал задний ход, прямо в ворота гаража. Те не поддались, и он пошел на таран снова. Тщетно, но на большее он был не способен.

Однако грохот привлек внимание подвыпившей компании, гулякам удалось взломать ворота и вытащить машину на улицу. Один побежал искать телефонавтомат.

Грэм лежал на мостовой, вокруг столпились незнакомые люди.

Вот он в машине «скорой помощи». Вспыхивает и гаснет мигалка, на лице — кислородная маска.

Вот он в больнице. Очень холодно.

Донесся перезвон Большого Бена.

Я взял мензурки с апельсиновым соком и отнес в кабинетик. Фиона пила медленно и благодарно; я оставил ей половину своего. Она заметила, что я чем-то расстроен, и спросила, в чем дело.

— Только что привезли какого-то парня. Без сознания и вообще довольно плох. Меня это как-то пришибло.

Фиона сказала:

— Прости меня. Ужасно так начинать новый год.

Я сказал:

— Не говори глупостей.

Она слабела прямо на глазах. Допив сок, откинулась на спину и разговаривать уже не пыталась — пока не появилась медсестра.

— У нас есть прогресс, — радостно сообщила она. — Санитарка пытается найти вам кровать, и, как только у нее это получится, вас перевезут в палату, а доктор Бишоп даст вам антибиотики. Наш дежурный врач доктор Гиллам сейчас очень занята, поэтому посмотрит вас только утром.

На прогресс все это походило не слишком.