Как белый теплоход от пристани - Страница 9

Девочка стояла в фате, под руку с каким-то офицером (безусым, кстати) и вся меркла под ветвистыми гирляндами усов, будто углём нарисованных детской ручкой.

Она молча стояла и смотрела на меня. Я тоже смотрел на неё и тоже молчал. Молчал оттого, что мне совершенно нечем было её утешить. И приглашённые вокруг – молчали. Без звуков, без движений ждали, во что выльется наша с ней встречная бледная монументальность. Если и бывает ещё тише, то после смерти.

Ассоциация с кончиной прилипла к сознанию, точно стафилококк на кожу, и превратила забавный сон в кошмарный. Не без доли брезгливости я ощутил, как, повинуясь второму закону Ньютона, со лба, превозмогая рельеф лицевого устройства, к моему подножию устремились борзые капельки пота.

Известно, что при определённых обстоятельствах молчание – золото. Не уверен, входит ли сновидение в число таких обстоятельств, однако наше упрямое безмолвие явно принадлежало к чему-то ценному и постепенно материализовалось в свадебные подарки. Я пригляделся: все они были на моё имя. Но распаковывать их бросился почему-то женишок в аксельбантах. Делал он это второпях – некрасиво, жадно и тоже почему-то молча.

И пока мы с усатой девственницей бестолково молчали друг на друга, её суженый неловкими руками расстроил механизмы всего, что должно было работать, грубой челюстью надкусил всё, что можно было съесть. Помню, я был против его такого поведения. Факт с подарками причинил мне, впечатлительному, желчное расстройство. Молодая же, будто ни при чём, вовсе утаилась под сенью чёрного надгубного боа, разросшегося пуще пальмовых ветвей.

Страшный сон длился недолго. Но за каких-нибудь пять–шесть минут подо мной на простыни успело скопиться граммов двести убедительной солёной влаги.

А потом на меня напала голодная муха, и я проснулся. Подумал о том, что с четверга на пятницу сны, как говорят, сбываются, и с тягостным чувством вслух пропел: "Мне приснилась женщина с усами".

23 марта, воскресенье

Толоконников подарил мне коробку швейцарского шоколаду. Срок его годности истёк ещё два года назад, и пусть теперь задница расчёсана в кровь расчесал, зато сколько углеводного питания для мозга! Даже почувствовал, что начал умнеть. Сначала обрадовался, думаю: ого!.. А потом то здесь решу какую-то загадку, то там на что-то откроются глаза.

И тут понеслось.

Микки? – Маус. Джон Бон? – Джови! Да здравствует мыло? – Душистое! Ху из он дьюти? – Тудэй!..

Вернулся с работы, сел за яичницу, взял в руку вилку, взял в руку нож. Хм, а всё-таки, если откровенно, если без дураков, Ландон из зе кэпитал оф Грейт Британ или не из зе кэпитал оф Грейт Британ?.. Внезапно явилось озарение. Я осознал причину своей асоциальности. Почему мне, если и хочется поговорить с кем-то, то скорее с лошадьми, как делает Ира, нежели с людьми, как это делал Женька. Ухватил причину за кончик, потянул её, как ниточку, а вытащил клубок. Даже не клубок, а целую обмотку, укатавшую меня, словно кокон. Это значит, что процесс пошёл. Что я перерождаюсь. Но, блин, не в бабочку! А в мерзкую, ядовитую гусеницу с вонючей утробой.

Это значит, что в жизни настала пора что-то менять. Кардинально и срочно. И начать лучше с главного, а главное в наше время – это работа. Думаю, что не особо от этого потеряю, поскольку, во-первых, работа и без того, как правило, самая переменная величина в системе социальных уравнений; а во-вторых, если там остаться, то можно уже сейчас писать о себе некролог, ибо до самого конца ничего не изменится: то же болото, те же хором орущие жабы, та же вонь и зараза, тот же погибельный субстрат государственной службы. Наглотавшись тины, реагирую на неё спазмами желудков. Сказать, что уже тошнит от неё – не сказать ничего. Выворачивает.

Это всё, конечно, образность, но за нею стоит и самым незначительным дуновеньем колышется то, что вполне можно пощупать руками. А именно – моя тонкая, блин, натура, алчущая гармонии с окружающим миром. Это и сам окружающий мир, готовый на диалог с "натурой" при определённых условиях. А условия просты и незатейливы, понятные даже кухарке: творческая реализация, душевное равновесие и материальное благосостояние. (Фи, какие протокольные слова я произношу!)

Творческая реализация – это больная тема, о ней распространюсь немного позже, выслушав ещё пару рецензентов. Морально как-то помогает держаться эпистолярная дрожь, а материально – журнальные заказы. Разумеется, этого мало, чтобы планировать жизнь, но – баста!

Всё!

Менять работу!

Уходить, уносить себя, спасаться бегством!

Решение принято – и завтра же я без оглядок вступаю в пору его осуществления. Впрочем, если б это было так просто…

Семейный триллер. Продолжение

"Конечно, потрясение от улыбки незнакомой девушки бесследно для него не прошло. Домой идти теперь совсем расхотелось, и Он поменял направление на кинотеатр. Где-то на окраине городских достопримечательностей давали ретроспективу фильмов с участием Греты Гарбо. Посетителей в зале было не много – и Он расположился на том месте, на каком захотел, безо всяких стеснений, смутив школьников, пришедших сюда целоваться.

События на экране его занимали мало. С гораздо большим увлечением Он отдавался мыслям о той девушке, одной улыбкой подарившей ему все богатства влюбленного. Почему-то Он назвал её Бонни.

"Бонни… А как она сверкала! Как росинка на лепестке ландыша в лучах рассветного солнца. Эта улыбка, боже мой, Бонни… Она прожгла мне сердце, уничтожив в нём сорняки бессмысленных лет и бесцельного отчаяния жизни!"

Когда фильм кончился, уже была ночь. Он вышел из кинотеатра, вдохнул грудью прохладный воздух, закинул пиджак на плечо и с мечтательным взглядом в пространство двинулся к жене, на ночёвку. Наступили выходные, и торопиться спать было не к чему. Он шёл медленно, слегка покачиваясь и озираясь на звёзды, и благодарил жизнь за такие вечера, как этот, когда эти самые звёзды становятся непостижимо яркими даже в пелене городского смога. Ведь, если подумать, что такого – девушка всего лишь улыбнулась, а как изменилось настроение!

Мысли быстро сменялись, перетекая одна в другую, как лужи под гирляндами весенних сосулек. Не сказать, чтобы все они были о Бонни – скорее о чём-то общем, ностальгическом и перспективном одновременно, выскользнувшем на язык поэтической фразой:

– Я зажег бы на небе звезду, было б это кому-нибудь нужно…"

30 марта, воскресенье

Молчание бывает от бессилья, как во сне, а бывает от могущества. Бывает от пустоты, но случается и от крайнего переполнения.

Наверное, мне необходимо кому-то оказаться нужным. Кому-то, кто появился в этом мире неслучайно. Потому-то я и спросил Ируську:

– Как, по-твоему, воспринимала бы меня Фаина Георгиевна, если б мы с ней познакомились?

Нет на земле человека, которого я любил бы нежней, чем Ируську. Моя любовь к ней настолько окосмичена, что без инсинуаций и намёков будет жить, пока во мне теплится то, что называется душой. Если и на самом деле у человека несколько жизней, то нынешняя – это моя предпоследняя, а во всех предыдущих я был Ирке любящим братом.

Крепко сбитая и стремительная, что пингвинчик в стихии воды, она, как и я, имеет в генеалогии благородные польские корни. А также несправедливую фамилию Самусько, против которой бесплодно сопротивляется вся её величественная и претензионная натура.

С безупречным чувством вкуса во всём, к чему так или иначе прилежат её жизненные интересы, она мудра и не по годам рассудительна. Иронична, честна и откровенна. Если кто-то в её присутствии "звóнит" или "красивéе" – того она открыто презирает. Поцелованная богом всюду, где может целовать только бог, она ещё задолго до сознательного возраста определилась со способом реализации себя, избрав путь театральной актрисы. Сейчас учится на втором курсе. Единогласно признана одной из лучших студенток в трагикомедийном амплуа.