Как белый теплоход от пристани - Страница 11
И вот я сижу сейчас, быстрыми строчками заполняю собственную память, едва не пылаю лихорадочным жаром. Наверно, я заболел. Дело не в ноющих бёдрах и спине. Дело в движении естественном и в то же время аномальном, в двустороннем общении с умными глянцевыми глазами, сопереживающими, ведающими, кажется, самую потаённую твою тревогу. Дело в губах, что мягче материнской груди, и в том, как бережно эти лоскутки бархата снимают морковку с твоей ладони. Дело в бескорыстии, с которым лошадь отдаётся на волю слабому младшему брату – человеку.
Я даже не буду пытаться жить без этого теперь, когда о многом узнал из приглушённого рассказа копыт. В моих силах сделать это своим постоянным.
Семейный триллер. Продолжение
"Едва Он подошёл к входной двери и звякнул ключами, как дверь сама распахнулась, и его взору предстала женщина о завитых белых локонах, что опускались ниже плеч. Супруга стояла, опершись о косяк двери, и нарочно дразнилась изгибами тела. Она знала, что хороша. Это от него Она давно не получала комплиментов, а другие мужчины смотрели на неё, как Он смотрел на Бонни. Подняв бретельку, соскользнувшую с плеча, Она улыбнулась ему и пригласила войти, манерно растягивая слова:
– Милости просим, барин. А мы уж вас заждались совсем.
– Прекрасно выглядишь, – отметил Он. – Чё это, на ночь глядя? Собралась куда?
"Барин" вошёл, и "девка" захлопнула дверь. А потом потянулась за его поцелуем, но вдруг отстранилась и произнесла:
– Проходите, барин, и всё сами узнаете.
Он не стал себе лгать: она была шикарна. При этом – умна, с лёгким характером и мастерством управлять отношениями. Было время, когда Он это бесконечно ценил, а сейчас… "Ну ладно – давай ещё раз попробуем".
Свет в квартире был погашен, ориентиром служило лишь слабое мерцание из гостиной. Он причесался, вытер лицо и руки о влажную салфетку и пошёл на свет. Ожидание сюрприза расплылось в улыбке, напуганной чувством вины…"
6 апреля
В Ирке заискрила молодость. Гуляет душа моя напропалую, а о Катьке вспоминает лишь для того, чтобы заботу о ней целиком и полностью взвалить на горб моей вдруг очнувшейся совести. Я её понимаю: в 21 меня тоже тяготила бы любая ответственность, и усыпанные стразами инстинкты меня тоже больше бы влекли в московские ночные клубы, нежели в конюшню. Там тоже скачки, тоже морковки. Мне-то что – мне хорошо, мне, как бальзам на раны, а вот Катюха тоскует…
7 апреля, понедельник
То ли родить от смеху, то ли умереть на месте!
Рассказываю.
"Дальновидное" начальство впервые на моей памяти поступило разумно: в попытке удержать ценного и перспективного сотрудника (то есть – меня) повысило ему (то есть – мне) заработную плату. Такие же конвульсивные вздрагивания бывают у мозга, когда к нему перестаёт поступать кислород. Взятками меня решили подмазать. Кто чему научился на государственной службе. Они называют это переговорами, но на самом деле это зовётся агонией. Проблесками гениальности при общем маразме. Вспышками энтузиазма на фоне делового упадничества.
Видимо, я настолько приучил их к своей безотказности, что подумали, подкормят меня с руки – и мне будет совестно обижать их своим заявлением. Им трудно понять, что мотив Поступка может лежать вообще вне финансовой неудовлетворённости (особенно в случае угрозы личностного распада). Что глаза человека могут открываться не только на ширину монеты, и что зубы могут щёлкать не только в унисон банкомату.
Кому-то длинный рубль напоминает спасительную соломинку, мне же больше – ксиву чекиста. Он лишает инициативы. Он разрушает бдительность и отравляет решимость. Он гад навязывает свою волю и вынуждает подписать гибельные для тебя бумаги. Ты перестаёшь бы величиной, ты становишься отёсанным, как совковая единица. Замшелый, безликий и жалкий снова садишься спокойно наблюдать, как зеркальное отражение тебя в мире, где ты можешь жить полной жизнью, гибнет в диссонансе желаний и возможностей.
Уберите свои проклятые серебряники! От них воняет разложением личности. Он произрос на прахе погибших замыслов и шелестит могильным плачем деятельного ума. Ваш хлеб – заплесневел, ваше масло – прогоркло. Я ухожу не от трудностей – трудности меня не пугают. Меня пугает ваше прокрустово ложе, на котором всем отрезают лишнее по общепринятой мерке.
Теперь, внимание: хотите – записывайте, хотите – запоминайте. Я дышу свободнее – и звучать буду ещё патетичней.
Прощай, мой сосуд подавления!
Я покидаю тебя налегке, как возмущённая пена покидает бутылку с шампанским вином! Я салютую и оставляю тебе всю твою дрожжевую затхлость! Пробку – долой, я – высвобождаюсь. И пусть удаляющийся стук моих уверенных шагов раздавит тебя в пыль, как фанфары марша победителя! А я прослежу, чтоб ни пылинка не зацепилась за подошвы моих сапог. Аминь.
Семейный триллер. Продолжение
"Войдя в комнату, Он сразу огляделся, как обычно делают в местах, куда попадают впервые. И хоть всё здесь ему было хорошо знакомо, Он не чувствовал себя дома. Всё было по-старому, но как-то иначе. Что-то мешало, давило, казалось необязательным или вовсе чужим. Быть может – жена, эта хранительница очага, гармонии и равновесия в доме? Нелепо было такое подумать, но он подумал. И встал в проходе, пока Она сама его не пригласила шутливо и нараспев:
– Ну что же вы, барин? Так и будете в дверях-то стоять?
Затем Она встала и включила музыку.
Он приосанился, распрямился, выдвинулся вперёд и расположился за столом, который Она своими силёнками как-то передвинула на середину зала. Стол был украшен серебряными приборами скорее для красоты, потому что есть-то по сути было нечего, кроме одного-единственного блюда. Однако этим блюдом была маринованная в белом вине рыба, названия которой он не знал. Рыба лежала в центре стола на широкой тарелке, дно которой было художественно устлано листьями салата. Кроме этого, на столе красовалась бутылка вызывающе дорогого опять же белого вина, а по обеим сторонам от рыбы в струнку вытянулись две изящные свечки. Небогатое освещение от них плавно растекалось по комнате и, сглаживая все углы и неровности предметов, выставляло их в самом выгодном свете. А возле стола, на комоде, Он заметил книгу её любимых сказок Андерсена, как будто случайно забытую…"
13 апреля, воскресенье
У моей Ируськи есть любимая подруга. Тоже – Ируська12. И тоже актриса. Красивая, как чертовка, и недоступная, как миллион долларов. Фифа с тончайшими запястьями, разлётными бровями и кавказской фамилией, известной в народе вызывающе европейской наружностью её обладателей. Творчество Набокова и двойной эспрессо она глотает с одинаковым аппетитом постоянно растущего интеллекта.
Она меня робеет почему-то.
Не знаю, чем я мог её так напугать, но даже на провокационные расспросы сокурсниц обо мне она всегда отвечает только правду. Портит, словом, мою репутацию. Могла бы и соврать, между прочим. Но на вопрос "Харатьян, ты спишь с Самородским?" она несколько раз прерывисто выкрикивает "Нет!" и надувает пухлые губки, словно в обиде за то, что я их никогда не целовал.
Вдруг позавчера она изловила меня в эфире ночной столицы. За вечер разработала агрессивный макияж и к полуночи скрыла под ним все комплексы и страхи. А также ум, здоровье и маломальский жизненный опыт. В общем, начисто утратила собственную личность и портретное сходство с паспортом. И обновлённая встретила новую ночь с волевой упорностью амазонки.